Из длинной черной машины с красно-белым флажком выскочил элегантный молодой инженер, знакомый мне по началу работ. Он торопливо открыл заднюю дверцу машины. Появился — тоже знакомый мне — пан директор Любавски и моложавый, крепкий на вид мужчина в добротном сером костюме. Они все, да и машина, на которой отражались все лучи солнца, показались из другого мира, где нет бетона, ползучего крана и этих проклятых двух недель.
Я был в помятой спецовке, невыспавшийся, небрит, но к машине нужно было идти.
— Пан инженер, пан директор, — начал я, — рад вас видеть снова на стройке. Прошу извинить, меня не предупредили…
— Знакомьтесь, Виктор Константинович, — мягко прервал меня Любавски, — министр строительства.
— О-о! — только и воскликнул я. Этого мне как раз не хватало!
Министр улыбнулся, уважительно сказал:
— Мне бы хотелось, чтобы на наших стройках так точно начиналась работа, как у вас. Я, наверное, тогда простил бы инженерам некоторую небрежность в костюме. — Он протянул мне руку. — Мне много рассказывали о вас.
Я пожал его руку. И вдруг мысль перенесла меня в далекое Начало.
…Я стою перед главным инженером Костроминым. Он насмешливо рассматривает спецовку — мой единственный костюм, в котором после защиты диплома я пришел в трест. Входит управляющий. «Посмотрите, Николай Николаевич, молодой человек пришел в трест сразу в спецовке и требует срочно послать на стройку», — говорит Костромин.
Как много утекло времени, и вот я снова в спецовке, но уже перед министром…
— Я тоже, когда работал на стройке, ходил в спецовке, — добавляет министр, как сказал тогда Николай Николаевич. Он, мой управляющий, понял, почему я так спешил начать работу…
Министр обошел стройку, добродушно улыбался, все вроде ему нравилось, но по острому прищуру светлых глаз чувствовалось, что заметил он наши недостатки.
Да я и не скрывал их. За эти дни я понял, что добиться намеченного ритма все равно что освоить новую технику — нет более трудного и сложного дела. Нужно время.
— Вы рассказываете так, — сказал гость, — словно подчеркиваете недостатки в своей работе.
— Видите ли, товарищ министр, это у меня единственная возможность отличиться — ничего не скрывать… тем более что вы уже все сами заметили.
Он рассмеялся, мягко положил руку на мое плечо.
— Как наши строители?
— Хорошо. Работают в ритме.
Подошли Быков, Ким и шеф-повар Иван Иванович. Почтительно наклонив голову (белый колпак, как мне показалось, вырос еще сантиметров на десять), Иван Иванович пригласил министра пообедать.
Мне не удалось пойти со всеми в столовую, вызвали на монтаж.
Но провожать министра я вышел.
Прощаясь, он задержал мою руку.
— Я дал указание Станиславу Юзовски, чтобы он в выходной помог вам закончить монтаж.
— Спасибо, товарищ министр.
Машина отъехала. Ко мне подошли Ким и Юзовски.
— С вас причитается, Виктор Константинович, — Ким многозначительно улыбнулся. — Я договорился, что паи Станислав в воскресенье поможет, и будет порядочек. В понедельник отчитаетесь, что график выполнен. Кто будет знать, что вы прихватили и воскресенье?
— Вы.
— Не понимаю.
— Не хочется, Ким, чтобы на стройке был «порядочек», а порядок, к сожалению, не получился… — Я ожидал ответа, но Ким молчал. — А вам спасибо, пан Станислав, за предлагаемую помощь. Отдыхайте!
Помню понедельник — судный день. Приехал начальник главка, я доложил, что слова не сдержал, не получилось.
— Теперь я имею право отставить ваши предложения? — спросил он, подчеркивая слово «право».
— Да, имеете.
Многое бы я дал, чтобы узнать, о чем в тот день говорил с начальником главка польский министр, представитель Секретариата Кареев и Йожеф Надь из Госплана ВНР, который тоже приехал в понедельник. Узнал только, что именно тихий, чудаковатый Роликов, который все не перестает хвалиться своей бригадой, добился ранее еще «двух недель» у начальника главка, а теперь побывал и в горкоме.
Уже в среду я увидел странные вещи: из управления Вяткина привезли растворонасосы и быстро смонтировали подъемник, прибыли штукатуры. Вяткин, прытко бегая по стройке, тонко кричал.
— Ты чего? — остановил его Быков.
Вяткин отвел глаза. Я слышал, как он ответил:
— Сам не знаю, как получилось. Ты прости, спешу, нужно оштукатурить нижний этаж на эти проклятые две недели.
Вскоре стройка вошла в ритм. С того времени Быков замолчал…
Небо синее, бездонное. Хочется, чтобы оно всегда было таким. Просто не верится, что там наверху пустота: каких-нибудь двести — триста километров, и дальше уже нет этой трогательной родной синевы.
— Виктор, что ты сделал с Марией? Где она? — вдруг спрашивает Аркадий.
Но смысл его слов пока не доходит до меня. Я только механически отмечаю: «сделал», «Марией». Слышу тревожные нотки в его голосе.
Что такое триста километров перед бесконечной Вселенной — так, ерунда, один миллиметр. Математически — нуль, потому что всякая величина по отношению к бесконечности равна нулю… А «миллиметр» — это я образно, чтобы представить себе, какая это малая величина «бездонное небо». Как же…