— Семен, — улыбаясь говорит она, — Виктор Константинович уходит не на пенсию.
— Ах… да. — Семен энергично трясет мне руку. — Извините, я по привычке.
Он обнимает меня за плечи. Я подхожу к начальнику отдела Чиркову. Тот встает и озабоченно поднимает брови.
— У вас на стройке все в порядке? Ну желаю… Если что… — Он улыбается.
Потом прощаюсь со всеми сотрудниками. У дверей оглядываюсь и снова говорю:
— До свидания.
— Счастливо… до свидания, — хором отвечают они. Алексей Романович поднимает вверх руку. Лобов кашляет.
Я иду по длинному коридору, потом медленно спускаюсь по мраморной лестнице. Мне становится грустно, кажется, без причины.
Наша стройка у Москвы-реки. Вокруг площадки стоит высокий деревянный забор. Проходя через ворота, я вижу большую доску с надписью: «Родители, не пускайте детей на стройку!» Я невольно улыбаюсь. Такие призывы висят на всех стройках Москвы, но никогда я не видел родителей, которые стояли бы у строительной площадки и ловили своих любознательных отпрысков.
По площадке тяжело ползал экскаватор, на стреле у него болтался брелок в виде шара весом полтонны. Экскаватор остановился около деревянного дома, покосившегося от старости, и точным ударом шара разрушил его.
Другой экскаватор, кряхтя и лязгая цепью, тащил из котлована ковш с грунтом, поднимал его и сбрасывал грунт в самосвалы, «МАЗы» отъезжали, натужно воя. Рядом гудели два бульдозера, растаскивая большую кучу земли. Деловито чавкал копер, забивая длинные железобетонные сваи. Вдали у начатых домов двигались стрелы каких-то диковинных кранов.
От непрерывного движения машин, от сносимых старых домов над площадкой висела туча пыли, а солнце, как будто тоже задетое экскаватором, раскаленной массой стекало на площадку, безжалостно накаляя машины и землю.
У малинового автомата с газировкой выстроились нетерпеливые водители, тут же, невзирая на все запреты, солидно стояли несколько пареньков.
Здравствуй, здравствуй, милая стройка. Сколько строителей уходило от тебя в учреждения, проектные конторы. Уходили и снова покаянно возвращались. Только тут, у тебя, им хорошо…
Когда я вошел в прорабскую, где собрались все старшие прорабы, они встали. Это было для меня так неожиданно, что я обернулся: нет, за мной никого не было. Впервые в жизни меня так приветствовали. Я видел, как в таких случаях старший начальник в армии небрежно махал рукой: «Садитесь, садитесь», но что делает отставной главный инженер, я не знал и смешался.
Прораб Анатолий, с подозрительным румянцем на впалых щеках, первый поздоровался со мной и, задержав мою руку, пытливо посмотрел на меня.
— Ну как вы там? — мягко спросил Быков. — Как вы живете? — Быков, как всегда, был несколько неряшлив, а его густые черные волосы, казалось, уже давно не расчесывались.
— Хорошо, — машинально ответил я.
Кочергин, когда поздоровался со мной, хитро сощурился.
— Что и говорить, Виктор Константинович, рад вас видеть. — Он долго тряс мою руку и вдруг добавил: — Но, не обижайтесь, без вас как-то спокойнее было.
Прораб Соков стоял в углу и по своему обычаю что-то искал. Он кивнул мне головой, несмелая улыбка появилась у него на губах. Я тоже ему улыбнулся.
Только один прораб Морозов не выразил никакого отношения к моему приходу. Его загоревшее лицо с крупными грубоватыми чертами осталось неподвижным. Он пояснил, что товарищ (так он и сказал «товарищ») Моргунов приказал ему явиться сюда.
Я поздоровался еще с нормировщицей Ниной, почему-то покрасневшей при виде меня, главным механиком и целым выводком каких-то молодых людей.
Наверное, я должен был что-то сказать всем. Ведь есть же много безликих фраз, которые гасят неловкость первой встречи. Но я был слишком взволнован и молчал…
Вдруг мне показалось, что я никуда отсюда не уходил, и сразу пришла легкость.
— Сели, друзья, — непринужденно сказал я. — Мне тоже без вас, Кочергин, было спокойнее, и все же я тут.
Мы разместились за письменным столом. В дни молодости он, очевидно, был покрыт клеенкой, сейчас от нее остались только рыжие лоскутки. Поверхность стола вкривь и вкось исписана номерами телефонов. Несколько раз я раньше предлагал Анатолию сменить стол, но он каждый раз отбивался, утверждая, что без него не сможет работать.
Все мне было любо тут: и графики завоза деталей, развешанные на стенке, и полки с чертежами, и зеленый коммутатор связи с двумя сердитыми красными глазками. Через открытое окно слышался шум стройки.
— Как живете, друзья? Расскажите, — попросил я.
— Может быть, сделаем так, Виктор Константинович, — резковато заметил прораб Анатолий, — сначала потолкуем о деле, а потом, если останется время, будем расспрашивать друг друга о жизни. А?
Я вздохнул:
— Да, конечно, о деле.
Несколько минут Анатолий безуспешно боролся со своим столом, пытаясь вытащить ящик. Наконец, когда Анатолий уже начал чертыхаться, ящик с душераздирающим визгом выдвинулся. Анатолий вытащил папку с обтрепанными краями и одной сиротливо болтавшейся завязкой и протянул мне.
— Нечего улыбаться, — сказал он сердито, — читайте!
Я взял папку…
