Как в строгой анкете —Скажу не таясь, —Начинается самоеТакое:Мое родословное древо другое —Я темнейший грузинскийКнязь.Как в Коране —Книге дворянских деревьев —ПредначертаныЧешуйчатые имена,ИВетхие ветви,И ветки древниеУпирались терниямиВ меня.Я немного скрывал этоВсе года,Что я актрисою-бабушкой — немец.Но я не тогда,А теперь и всегдаСчитаю себя лишь по внуку:Шарземец.ИсчерпатьИнвентарь грехов великих,Как открытку перед атакой,Спешу.Давайте же раскурим эту книгу —Я лучше новую напишу!Потому что я верю, и я без вериг:Я отшиб по звену и Ницше и фронду,И пятьМатериков моихСжимаютсяКулаком «Рот Фронта».И теперь я по праву люблю Россию.<p>«…Мне вспоминается август…» (С. Наровчатов)</p>…Мне вспоминается август 1938 года, когда я со своим другом белорусом Михаилом Молочко лежал на жгучем песке Черноморья и вглядывался в очертания испанского парохода, стоявшего на рейде.
Я хату покинул.Пошел воевать.Чтоб землю в ГренадеКрестьянам отдать, —задумчиво повторял Михаил светловские строки. И вдруг, приподнявшись на локтях, спросил полувопросительно-полуутверждающе: «Поедем?..» Это была не шальная мальчишеская блажь, заставлявшая когда-то гимназистов бежать в Америку. Нет, этот юношеский порыв был подготовлен всей нашей биографией. Не громко ли сказано «биография» в применении к восемнадцатилетним юнцам? Что же! Пионерский галстук и мопровская книжка, взносы в которую погашались за счет гривенников, полученных на завтрак, были значимыми вехами нашего детства, незаметно перешедшего в юность.
Нашим намерениям не дано было осуществиться. Лодка, на которой мы должны были ночью добраться до парохода испанских республиканцев, так и осталась стоять на приколе. Корабль еще вечером снялся с якоря и ушел в Испанию…
(Из воспоминаний С. Наровчатова)
<p>Баллада о комиссаре</p>Финские сосны в снегу,Как в халатах.Может,И их повалит снаряд.Подмосковных заводов четыре гранаты,И меж ними —Последняя из гранат.Как могильщики,Шла в капюшонах застава.Он ее повстречал, как велит устав,Четырьмя гранатами,На себя не оставив, —На четыре стороны перехлестав.И когда от него отошли,Отмучив,Заткнувши финками ему глаза,Из подсумка выпала в снег дремучийКнига,Где кровью легла полоса,Ветер ее пролистал постранично,И листок оборвал,И понес меж кустов.И, как прокламация,По заграничнымОстрым сугробам несся листок.И когда адъютант в деревушке тылаПоднял егоИ начал читать,Черта кровяная, что буквы смыла,Заставила —Сквозь две дохи —Задрожать.Этот листок начинался словами,От которых сморгнул офицерский глаз:«И песня и стих — это бомба и знамя,И голое певца подымает класс».<p>Столица</p>Здесь каждый дом стоит как дот,И тянутся во мглеЗенитки с крыши в небосвод,Как шпили на Кремле,Как знак, что в этот час роднейС Кремлем моя земля,И даже кажутся теснейДома вокруг Кремля.На окнах белые крестыМелькают второпях,Такой же крест поставишь ты,Москва, на всех врагах.А мимо — площади, мосты,Патрульный на коне…Оскалясь надолбами, тыЕще роднее мне.И каждый взрыв или пожарВ любом твоем домуЯ ощущаю как ударПо сердцу моему…1941
