В цензурном варианте последняя строчка звучала так: "Он кончил жизнь, зарезанный в тюрьме".
Итак, выяснилось, что цензура была шокирована дерзостной, кощунственной попыткой Навроцкого "очернить доброе имя" царственной особы — некогда безвестной служанки пастора Даута, мариенбургской "пленницы" Шереметьева и Меньшикова, бывшей Марты Скавронской, занявшей после смерти Петра русский престол, а также словом "баран" применительно к номинальному российскому императору Иоанну VI — сыну мекленбургской принцессы Анны Леопольдовны и герцога Брауншвейг-Люнебургского Антона-Ульриха.
В отношении трагической судьбы шлиссельбургского узника Навроцкий сохранил полную историческую достоверность. В инструкции, данной по восшествии на престол Екатерины II Никитой Паниным, которому был доверен строжайший надзор за узником, очень недвусмысленно предписывалось: "Ежели паче чаяния случится, чтоб кто пришел с командою или один, хотя б то был и комендант или иной какой офицер, без именного за собственноручным Ее И. В. подписанием повеления или без письменного от меня приказа и захотел арестанта у вас взять, то оного никому не отдавать и почитать все то за подлог или неприятельскую руку. Буде же так оная сильна будет рука, что опастись не можно, то арестанта умертвить, а живого никому его в руки не отдавать"[11].
Но достоверность достоверностью, а цензурный устав — цензурным уставом. Оба стихотворения Навроцкого попали сразу под несколько его статей, запрещающих печатанье произведений, подрывающих уважение к верховной самодержавной власти, оспаривающих порядок престолонаследия, оскорбляющих добрые нравы, благопристойность и честь какого-либо лица непристойными выражениями или обнародованием того, что относится к его нравственности и т. д.
Освободиться от цензурных тенет можно было только двумя способами — либо согласиться на изменение вычеркнутых цензором строк, либо полностью от них отказаться. Навроцкий предпочел второй вариант.
Нарушение автором цензурного режима вписыванием запрещенных строк в уже изданную книгу — случай редкий, может быть, даже беспрецедентный. Это, естественно, придает особую литературную и историческую ценность сборнику "Картины минувшего".
Стихотворению "Утес Стеньки Разина", видимо, удалось избежать осложнения с цензурой. Во всяком случае, ни в одном из его четырнадцати куплетов мы не встречаем проставленных цензурой точек.
"По поводу стихотворения "Утес Степана Разина" считаю нужным разъяснить, — пишет Навроцкий в примечании к сборнику, — что предание это не выдумано мною, как предполагают многие, но воспроизведено со слов одного рыбака-крестьянина, хозяина ватаги, ловившей рыбу на Волге, недалеко от села Богородского Казанской губернии, почти против впадения реки Камы.
В 1864 году, предприняв летом поездку по Волге, я высадился на пристани, за полверсты от этого села с целью осмотреть находящиеся невдалеке от него, в дачах села Рождественского две пещеры, называемые ледяная и водяная.
