Там, где кончается гигантский ослепительный цветник огней, начинается море. Оно бодрствует, дышит, вздымается, вступает в извечное единоборство с землей, надвигается и новь откатывается, оставляя на берегу гремящую чешую гальки, зеленую кайму водорослей.
— Я прочту тебе стихи нашего народного поэта Шинкубы, — прерывает молчание Тото Аджапуа.
Красивые стихи, правда? Я как-то спросила у своего отца: отец, скажи мне, почему паши предки жили в пцахах, неужели они не могли придумать ничего более комфортабельного? Ты, конечно, не знаешь, что такое пцахи? Это — всего лишь покрытые папоротником хижины.
И мой отец, кстати, он — давнишний участник ансамбля долгожителей, стопятилетний Тараш Аджапуа, ответил мне: сынок, как бы ни злился ветер, как бы ни старался он погасить пламя священного домашнего очага, заблудившийся в горах путник все равно видел его сквозь плетеные стенки пцахи. В осеннюю распутицу, в зимнюю непогоду отблески огня согревали его, указывали ему путь к теплу, к мирному приюту…
Кто такой Тото Аджапуа? Еще сегодня вечером это имя мне ничего не говорило. Сейчас же я смею уверить каждого, что мой собеседник — личность даровитейшая и интереснейшая. Его популярность и известность в Абхазии не случайны. Он — поэт, композитор, солист Абхазской хоровой капеллы, ее создатель, ее душа! Можно только диву даваться и втайне завидовать его многогранности, жизнеспособности, таланту гостеприимства, радушия и сердечности.
Мы познакомились всего лишь несколько часов тому назад, после концерта капеллы в одном из залов Ново-Афонской пещеры.
…Когда стали таять четкие контуры кипарисов, а сверкавшее целый день до боли в глазах море успокоилось и вокруг остро и пряно запахло магнолиями, я, наконец, сел в вагончик электропоезда, и он повез меня с группой заезжих туристов под гулкими и прохладными сводами тоннеля на встречу с величайшим! чудом природы.
Как передать чувства, охватывающие каждого вступившего под своды пещер! Любые слова, любые самые поэтические сравнения меркнут перед красотой подземных залов с хаотическим нагромождением уходящих в сумрачную высь гигантских каменных глыб, с неподвижной гладью таинственных бездонных озер, с огромными свисающими из мрака белоснежными гроздьями сталактитов, с кружевными взлетающими колоннадами, с застывшими водопадами и вспененными каменными волнами. То здесь, то там вспыхивают скрытые подсветки, и тогда кажется, что стражи пещер — оцепеневшие химеры — медленно распрямляют согбенные громады спин, движутся, живут своей непостижимой подземной жизнью. Где-то совсем рядом размеренно падают тяжелые капли воды. Они отсчитали уже миллионы лет.
В глубине последней залы, напоминающей внутренность готического, собора, отбрасывая на ее стены исполинские колышащиеся тени, в огненном зареве стояла готовая к выступлению капелла.
Зрители заняли места на специальной площадке. Все разговоры стихли.
На краю скалы, как изваяние, замер в белой черкеске Тото Аджапуа.
Голос неповторимой красоты вдруг наполнил пещеру, согрел ее человеческим теплом. Древний мужественно-скромный напев, звучавший сотни лет тому назад у ложа раненых воинов, словно пойманная птица, бился о каменные уступы, искал выхода к вольным просторам земли.
Тото Аджапуа пел:
Концерт потряс, взволновал. Я не смог удержаться, чтобы не подойти к Тото Аджапуа и не поздравить его с успехом.
Выслушав меня, он с чисто кавказской экспансивностью воскликнул:
— Нет, нет, мы не можем так расстаться! С этой минуты вы гость абхазской капеллы! Не обижайте меня! Что? Вам надо быть сегодня вечером в Туапсе? Какие пустяки, ничего не знаю, ничего не хочу слышать! Едем в Сухуми!
…Мы по-прежнему все еще сидим на террасе. Мы уже знаем почти все друг о друге и в порыве взаимной симпатии давно перешли на "ты".
Ночь проходит в нескончаемой беседе, в пении абхазских песен, в чтении стихов абхазских поэтов. Я вслушиваюсь в интонации незнакомой мне речи, и мне кажется, что пони-; маю каждое слово. А потом тихотихо, под сурдинку, в четверть голоса мы напеваем уже вдвоем, и Того старательно выводит за мной печальную мелодию Абая:
