Стремясь сделать карьеру, Марлена Шуберт, умная, энергичная и обаятельная женщина, последовательно убирает со своего пути каждого, кто пытается ей помешать: мужа, отца, завистливого коллегу.При этом она не довольствуется только работой, но и ищет личного счастья, меняя мужей и любовников.Может быть, в том, что она не может сделать выбор между карьерой и семейным благополучием, виноват ее неуемный характер?
Как только я вошла в прихожую, моя секретарша подняла глаза от машинки и улыбнулась мне. Ее прислало агентство год назад вместо фрау Ротхалер, которая заявила начальнику отдела кадров, что не может работать с женщиной, чье жизненное кредо — непомерное честолюбие. На самом деле она, конечно, прекрасно понимала, что совершенно не отвечает моим требованиям. Меня же ее полный глубокой печали взгляд, который она бросала на часы ежедневно в половине пятого, и ее обязательная фраза: «Я должна наконец уделить внимание собственному мужу» — доводили до белого каления. И вот мое терпение лопнуло.
Дело было вовсе не в честолюбии, а в элементарной зависти. С одной стороны, она называла меня недоделанной женщиной, потому что я не могла похвастаться звереющим в ожидании горячего ужина супругом. С другой — ее возмущали мои понятия о морали. Постель без мужа — совсем необязательно пустая постель, и, естественно, это не было для нее тайной. Я подозреваю, что она предпочла бы в роли начальницы фригидную мужеподобную особу, а не женщину, которая крутила роман не только с владельцем фирмы, но и с его зятем. Фрау Ротхалер перевелась в картографическое подразделение, где не практиковалась сверхурочная работа, а ее начальником стал мужчина, который был женат и сам требовал от своей супруги пунктуальности при подаче ужина.
Жанин Энгельбрехт, моя новая секретарша, зашла вслед за мной в кабинет.
— Поздравляю вас, — сказала она, протягивая мне руку.
Мне нравилась Жанин. Деловитая, работоспособная, Жанин олицетворяла для меня ту новую генерацию молодых замужних женщин, которые пытаются в расхожем призыве «Эмансипация или брак» заменить «или» на многообещающее «и». А это в наше время совсем непростое дело.
На моем письменном столе стоял прелестный букет в стеклянной вазе, а рядом лежала открытка. Я взяла ее в руки. Все сотрудники бюро подписали теплое поздравление по случаю моего дня рождения, и я тут же попросила Жанин приготовить шампанское для маленького приема.
Я уладила по телефону несколько дел и заказала столик в небольшом итальянском ресторане, который так нравился Андреа. Андреа — это моя двадцатилетняя дочь. Она учится в Берлине и собирается стать специалистом по охране окружающей среды. Это она объяснила за столиком «Охотничьего домика», где мы отмечали получение ею аттестата зрелости.
— Под экологически направленной охраной природы, — говорила она, подцепив на вилку грибок, явно насыщенный химикалиями, — прежде всего понимается признание важнейших взаимосвязей и постоянно меняющихся зависимостей в окружающей среде.
Я до сих пор ощущаю укол в сердце, вспоминая о том, с какой любовью Георг обнял Андреа после этой тирады и какие неприлично дорогие часы преподнес он ей в качестве подарка к окончанию школы. Георг. Самый лучший мужчина в моей жизни. Самый внимательный. Самый нежный. И умерший по моей вине и по вине его собственной дочери.
Отец Андреа, Бернхард Штритмайстер, естественно, считал неразумным желание дочери изучать экологию.
— Учеба без всяких профессиональных перспектив, — заявил он, конечно, предусмотрительно промолчав о том, что в принципе считает охрану природы глупейшим занятием, потому что побаивается острого язычка Андреа.
После приема в офисе я отправилась домой. Приняла душ, переоделась и стала дожидаться Давида. Взглянув мельком в зеркало в прихожей, я остановилась и попыталась посмотреть на себя глазами постороннего. Тяжелые каштановые волосы, веснушки, серые глаза, морщинки вокруг них. Слишком широкий нос, слишком полный рот — и на несколько мгновений ко мне вновь вернулось ощущение собственной неполноценности. Как подросток в переходном возрасте, я вдруг возненавидела себя; все же окружающие меня лица и тела казались мне в то время совершенством по сравнению со мной. Ярко накрашенные губы, прозрачные тени на веках, длинные юбки, вытертые джинсы. Я не была настолько глупой, чтобы полагать, что все в мире будет в порядке, если я не стану ни о чем задумываться. Но все же предпочитала убегать от проблем реального мира, оставаться в коконе из сахарной ваты и погружаться в любовные романы, где герой сердечно спрашивал героиню, согласна ли она разделить с ним жизнь, а та в ответ бросалась ему на грудь. И это была широкая, мужественная грудь, на которой прятался тоже широкий и объемистый бумажник. В том сказочном мире были коварство и любовь, но все интриги в результате прояснялись, и любовь прямой дорогой приводила героев к алтарю.
