«Мы нисколько не сомневаемся в том, что если правительство не станет на путь коренных политических и экономических реформ, то в России рано или поздно произойдет революция, и нация в буквальном смысле слова сама возьмет себе необходимые реформы. Нас страшат не только и не столько те жертвы, которыми может сопровождаться этот “революционный взрыв”. Мы не можем без негодования и скорби помыслить о тех огромных жертвах и ущербах всякого рода, которыми страна должна оплачивать каждый день охранительной политики. Да, поистине неизмеримы и ужасны они, эти жертвы не исключительного дня революционной расплаты, а серых будней существующего порядка. И если бы мы верили в близость революции, мы призывали бы ее одним ударом покончить с этим постыдным политическим истязанием великого народа. Но мы убеждены в том, что день неизбежной — при упорстве правительства — революции еще не близок. У русской оппозиции нет материальных сил, достаточных для того, чтобы сейчас самой упразднить бюрократический режим, но за ней огромная моральная сила. А русское
Именно в силу того, что и в принципе, и в силу реально сложившихся обстоятельств он предпочитал путь реформ, а не революции, Струве с такой настойчивостью добивался формирования альянса между всеми оппозиционными группами. Нет никакой единой «столбовой дороги», которая вела бы к свободе, писал он в своих редакторских статьях, и потому «славянофилы» обязаны объединиться в своих действиях с революционерами[688]. Сам Струве тем не менее с самого начала все-таки больше склонялся влево, чем право. Отчасти потому, что находил левых более решительными и менее склонными к разного рода компромиссам, отчасти потому, что основная часть читательского контингента
«Здесь сильно представлен, прежде всего, так называемый, “третий элемент”; здесь можно найти ту часть революционной интеллигенции, которая или не может выбрать между с. — д. и с. — р., или по условиям своей натуры или жизненного положения не находит в себе достаточно “пороху” для “каторжной” жизни нелегального революционера; здесь же немало скептиков, разочарованных марксистов, “недоношенных социалистов” (равно и “перезрелых”); и “отцы”, раздраженные карами, которым подвергались революционеры- “дети”, и распропагандированные последними; здесь и люди либеральных профессий, и земцы-идеологи, и мелкая интеллигенция на частной и общественной службе; здесь встретится и разночинец, и déclassé, и мелкий чиновник, и приказчик, и даже рабочий, и крестьянин, и мещанин, и мелкий ремесленник; словом, здесь, в этом общем неопределенном потоке выступает широкая демократическая “улица”, многие элементы которой могут дать, уже дают и еще больше дадут в будущем кадров для революционно-социалистической армии, теперь же представляют собою “ни пав, ни ворон”, от “старого мира” отставших, но к новому не успевших пристать. Это — по преимуществу “сочувствующие”»[689].
Струве хотел вывести этот контингент из-под влияния социалистов, с тем чтобы он стал опорой конституционалистского дела. Даже еще в 1902 году он позволил себе некоторое отклонение от избранного им пути для того, чтобы выразить симпатию по отношению к революционерам, особенно к эсерам, с которыми он и его друзья были в хороших отношениях. Назвав эсеровский террор «исторически необходимой и нравственно законной борьбой», оправданной тем террором, который бюрократия обрушила на страну[690], он призвал либералов к поиску взаимопонимания с революционерами[691]. Крен
