Струве полагал, что глубокое чувство национальной идентичности, преодолевающее социальные, этнические и политические барьеры, является исключительно важным для выживания России. По его мнению, русские того времени еще не оформились в качестве полноценной нации, представляя собой нацию in statu nascendi; используя американское выражение, он говорил о «творимой нации»[26]. Подобно Соединенным Штатам, утверждал он, Российская империя объединяла различные этнические группы и скреплялась в единое целое прежде всего культурными узами, причем русская культура выполняла здесь ту же роль, что и английская в Америке. Продолжающийся процесс культурной интеграции подталкивал Струве к выводу о том, что Россия, несмотря на свое этническое разнообразие, была не многонациональной империей, как Австро-Венгрия, с которой ее часто сравнивали, но по-настоящему национальным государством (или «национальной империей»), подобным Великобритании или Соединенным Штатам[27]. Поскольку, с его точки зрения, национальное единство России предопределялось не этнически, но культурно, а процесс культурного слияния был далек от завершения, Струве выказывал горячую заинтересованность в поддержании единства русской культуры. В этом единстве он усматривал важнейшее условие политического и морального возрождения России и ее дальнейшего превращения в великую державу. Общая культура казалась ему более важной для будущего страны, чем единая государственность; следовательно, политический сепаратизм представлялся не столь пагубным, как сепаратизм культурный. Украинское национальное движение бросало вызов этой стройной концепции. Признание того, что, наряду с русской, существует отдельная украинская культура или же сведение общероссийской культуры к ее «великорусской составляющей разрушало саму основу его воззрений на будущее Великой России. «Если вопрос о сепаратизме нерусских народностей имеет почти исключительно государственный интерес, то, наоборот, украинское движение предстает перед нами как сепаратизм культурный»[28], а это — гораздо более серьезная угроза. «Если интеллигентская “украинская” мысль ударит в народную почву и зажжет ее своим “украинством”…. [это обернется] величайшим и неслыханным расколом в русской нации, который явится, по моему глубочайшему убеждению, подлинным государственным и народным бедствием. Все наши «окраинные» вопросы окажутся совершенными пустяками в сравнении с такой перспективой “раздвоения” и — если за “малороссами” потянутся и “белорусы” — “растроения” русской культуры», — заявлял Струве[29].
Подобные взгляды вовлекли Струве в один из самых острых интеллектуальных диспутов его жизни. Начало дискуссии положило появление на страницах январского номера Русской мысли за 1911 год статьи еврейского националиста Владимира Жаботинского. Автор оспаривал утверждения Струве, согласно которым Россия являлась национальным государством, а не многонациональной империей, указывая на тот статистический факт, что русские («великороссы») составляли всего 43 процента населения страны. Струве ответил Жаботинскому в том же номере журнала[30]. Для российской государственности, писал он, определяющее значение имеет не этнический, но культурный фактор: существование в Российской империи одной доминирующей культуры — культуры не просто «великорусской» (этот термин Струве с презрением отвергал), но всероссийской. Населяющие страну этнические группы, включая те из них, которые в повседневной жизни пользуются «диалектами» типа украинского или белорусского, обеспечивают себе доступ к культуре в широком, космополитическом смысле лишь при посредничестве русского языка. По мысли Струве, гегемония русского языка, русской литературы и русского образования на всей территории страны гарантирует существование единой нации и позволяет говорить о многонациональной России как о подлинно национальном государстве.
Столь неортодоксальные (для либерала) воззрения вызвали бурные протесты, особенно в среде украинских интеллектуалов. В майском номере 1911 года Русская мысль опубликовала один из таких откликов, анонимный автор которого настаивал на признании самобытности украинской культуры, отвергая вместе с тем какие бы то ни было сепаратистские устремления. Полгода спустя Струве отозвался на эту публикацию обширной статьей «Общерусская культура и украинский партикуляризм» (#420), где наиболее полно сформулировал свои взгляды по национальному вопросу.
