Путники ненадолго вернулись в Алятино. К тому моменту стало ясно, что англичане, если они вообще когда-нибудь придут, в зимние месяцы точно не снимутся с места, а посему дожидаться их в северных лесах бессмысленно. В связи с этим Борман собрался перевезти Струве и его сына в Петроград, а потом попытаться перебросить их за пределы советской России, в Финляндию.
Троица появилась в Петрограде в конце ноября. Перед ними предстало мрачное зрелище:
«Мертвым кажется гранит набережных. Мертвы Дворец, Сенат, Крепость. Окаменел Петр. Только Нева в своем хмуром осеннем величии напоминает о русской стихии, о том, что так легко ее поработить и уничтожить до конца.
Жалобно дует заунывный ноябрьский ветер вдоль пустых улиц, на которых год перед тем бурлили солдатские серые толпы. Летом на пустых площадях уже появилась трава. Тут и там виднеются ее засохшие остатки. Извозчиков стало совсем мало, и только мчатся по улицам автомобили с седоками в черных куртках или в защитных шинелях. На Невском еще есть прохожие, еще не все магазины заколочены. Но чем дальше от Невского, тем меньше людей на улицах и тем боязливее пробираются они по улицам своего города»[40].
Бормана немедленно охватило желание исчезнуть, бежать туда, где «живут люди, а не напуганные тени».
Они поселились в квартире матери Бормана на Старорусской улице, 16, где им предстояло провести две недели, пока будет готовиться побег за границу. Тыркова- Вильямс и ее муж уже перебрались в Лондон, а в квартире жили немецкая гувернантка Бормана и ее друг, бывший офицер императорской гвардии, ныне красноармеец. Руководствуясь элементарной предусмотрительностью, Струве нужно было сидеть дома и не показываться на улицах города, где его хорошо знали. Но, как и в Москве за полгода до этого, он просто не мог сдерживать себя, особенно по ночам. Однажды он рискнул даже выйти средь белого дня, чтобы встретиться в Академии наук с С.Ф. Ольденбургом. Возможно, они говорили о сохранении архива Союза освобождения[41]. У самого здания Академии Струве неожиданно наткнулся на давнего знакомого, некоего профессора Пергамента, который, разволновавшись от нечаянной встречи, на всю улицу выкликал его по имени. После этого инцидента Струве больше ни разу не выходил в дневное время.
Оставаясь в Петрограде, Борман и Струве поддерживали тесные контакты с П.В. Герасимовым, кадетом и бывшим депутатом Думы, который, в глубочайшей тайне, совместно с инженером В.И. Штейнингером, руководил петроградским отделением Национального центра. Человек выдающейся храбрости, отказавшийся, несмотря на угрожавшую ему опасность, эмигрировать (через год он был арестован ЧК и расстрелян), Герасимов убеждал Бормана как можно скорее отправить Струве за рубеж. С его помощью Борман установил связь с Яковом Лившицем, молодым человеком, который с помощью финских контрабандистов занимался переброской людей в Финляндию.
Наиболее короткий путь в Финляндию проходил по железной дороге Петроград — Выборг. Но эта ветка тщательно охранялась, и у человека, обладавшего известностью Струве, практически не было шансов перейти границу незамеченным. К счастью, имелся еще один путь, более безопасный. В годы войны русское правительство построило второстепенную железнодорожную колею от Петрограда до Финляндии, которая, соединяясь с мурманской магистралью, использовалась для доставки военных грузов, поступавших от союзников. Линия начиналась на петроградской станции Охта и вдоль западного берега Ладожского озера тянулась до финского городка Сортавала (Сердоболь). В холодную и голодную зиму 1918-1919-го ветка использовалась в основном жителями Петрограда для поддержания меновой торговли. Горожане везли по этой дороге разные вещи, которые можно было обменять у русских или финских крестьян на продукты или, скажем, спички. Попутно крестьяне, занимавшиеся подобным бартером, помогали желающим пересекать границу. Патрулей коммунистов здесь почти не было.
Борман предварительно запасся вещами, которые Лившиц мог использовать для торга с контрабандистами. Договориться с ними удалось довольно быстро, а цена оказалась весьма умеренной. Борман так описывает этот переход[42].
«Нас было трое, Петр Струве, я и молоденький студент. Раз я не называю его имени, значит, пока не следует называть. Мы взяли с собой только по малюсенькому чемоданчику. У меня был за спиной рюкзак. Поезд отходил с Охтенского вокзала часов в десять вечера. Мы боялись строгого контроля, но его совсем не было. Через сорок минут мы вышли на заснеженной станции. Там нас ждали розвальни. Куда он нас вез по полям и перелескам? Вдруг прямо на советский пограничный пункт. Ехали больше часу. Остановились у низенькой избы, где нас ждали и даже напекли в нашу честь лепешек, которые мы с удовольствием ели.
Было уже за полночь, когда мы двинулись в путь. Наш проводник взял с собой сына подростка. У обоих были топоры за поясом. Наш северный крестьянин не ходит в лес без топора за поясом. Я-то это хорошо знал, а Струве на топоры покашивался.
