— Судьба.
— Да, Ганнибал, ты неисправим… А ходят слухи, будто царь дает тебе войско для вторжения в Италию…
— Так и будет, если только у Антиоха хватит ума послушаться меня, — приободрившись, не без удовольствия подтвердил карфагенянин.
— А зачем такая суета?
— То есть, как это зачем?
— Ну если ты не сделал правильных выводов из первой попытки, то стоит ли предпринимать вторую? Ведь будет то же самое, даже хуже, потому как если ты выказываешь готовность повторять свои ошибки, то мы, римляне, не делаем этого никогда.
— Ах, как громко сказано! — воскликнул Ганнибал, чтобы скрыть досаду по поводу неудачи в дебюте поединка, которую он, впрочем, отнес на счет стартового волнения.
— Нужно только приветствовать, когда правда звучит громче лжи, а то ведь чаще бывает наоборот, — хладнокровно добил противника Сципион.
На некоторое время собеседники смолкли, словно спохватившись, что разговор принял уж слишком откровенный характер, и украдкой следили друг за другом, как бы выискивая слабые места во вражеских редутах.
Публий обратил внимание, что Ганнибал несколько постарел, осунулся, черты его лица заострились, сделались еще более угловатыми, но при том в душе он нисколько не изменился и остался таким же безнадежно самоуверенным, каким был десять и двадцать дет назад, только излишне нервничал, разговаривая с ним.
Во время беседы они, как перипатетики, двигались по роскошной аллее, щедро украшенной весенней зеленью. Но теперь аллея кончилась, дальше в глубь сада вела только узкая тропинка. Для двоих на ней места не было. Ганнибал искоса стрельнул хитрым глазом на Публия и решительно ступил на эту дорожку, опередив соперника в надежде вызвать его недовольство и поколебать душевное равновесие.
Пуниец грубо нарушил каноны античной морали, ибо не ему, а Сципиону как победителю следовало идти первым. Таким поступком африканец показывал, что, вопреки фактам, не считает римлянина победителем. Публий разгадал этот ход и, избегая ловушки, предпринял обходной маневр, стараясь исподволь вынудить Ганнибала признать свою неправоту. Он сказал:
— Так, значит, Александра ты ценишь выше всех как государственного деятеля, и уж, конечно, считаешь лучшим полководцем всех времен?
— Да, именно так, — слегка обернувшись, через плечо бросил Ганнибал.
— Ну а кого поставишь на второе место?
— Пожалуй, Пирра.
— Он же грек!
— Он царь, а у царей нет национальности: они все одной породы.
— Хорошо, а кто же, по твоему мнению, будет третьим?
— Третьим я считаю Ганнибаала, сына Гамилькара.
Тут Публий едва не обиделся. Но он видел, сколь жаждет этого его оппонент, а потому мило улыбнулся и с едва уловимой иронией в голосе произнес роковую фразу, которой запер африканца в логическом ущелье покрепче, чем когда-то Фабий Максим — в самнитских теснинах. Он с коварным простодушием поинтересовался:
— А что бы ты сказал, Ганнибал, если бы я не победил тебя?
Пуниец засветился внутренним напряжением, но, подобно противнику, скрыл свои эмоции и вышел из западни так же ловко, как когда-то в Самнии.
— О, тогда, Корнелий, я поставил бы себя выше и Пирра, и Александра! — с воодушевлением воскликнул он.
Сципион едва не рассмеялся от удовольствия, вызванного такой отчаянной остротой. Он даже не сразу понял, что это высказывание открывало ему сразу и пропасть, и вершину: в прозвучавшей фразе можно было увидеть и презрение к нему, Сципиону, как к пустому месту, ни на что не претендующему, и тут же — узреть высшую похвалу как личности несравненной, одна победа над которой сразу возносит человека над всеми смертными.
— Вот ты тут похваляешься, топаешь как победитель, — после паузы заговорил Публий, — а мне не понятно, как ты можешь гордиться победами, которые в конце концов привели твой народ к краху. Неужели тебе доставляет удовольствие, что твое имя часто мелькает у поэтов и историков, в то время как название «Карфаген» все реже звучит в реальной современной жизни? Неужели возможно считать себя победителем, когда все, кто был с тобою, проиграли?
— Ну, Корнелий, тут тебе явно изменил дипломатический такт!
— Ничуть, Баркид, просто я ориентируюсь на уровень собеседника. Так отвечай же!