— Не смейся, Сципион, а выслушай. Я, но не ты, стану кумиром последующих поколений. Вы — стадные животные, потому даже именуетесь чаще по названию рода, чем по персональному имени, и ты при всех своих успехах ничуть не оторвался от стада. Ты во всем действовал с согласия сената, ни разу не поступил наперекор толпе, ни разу не сокрушил всеобщей глупости, не растоптал смешных догм коллективной морали! Поэтому сильным личностям ты — не авторитет, а чернь, для которой ты якобы старался, всегда будет почитать только того, кого ей навяжут сильные люди. Так что, история тебя не помянет, разве только мимоходом, в связи с моим именем! Иное дело — я. Меня не гнет к земле груз пустых понятий: Родина, долг, любовь — все то, чем мелкие людишки хватаются друг за дружку, сбиваясь в стадо, потому я свободен, я царю в вышине и ступаю по вашим головам! По своей прихоти я гублю или возвышаю народы, обращаю в руины одни города и засыпаю золотом другие, я создаю и разрушаю, я господствую! Я силен и я внушил толпе, что она — моя раба, так же, как настоящий мужчина внушает женщине, что она должна пред ним пасть. И, пресмыкаясь предо мною, толпа счастлива, как и счастлива загипнотизированная наглой силой женщина, потому что люди по природе своей — рабы и любят кричать о гордости и свободе, как та самая, взятая нами для примера женщина любит выступать неприступной павой, но и народ, подобно этой величавой паве, в гнусных дебрях своей душонки лелеет мечту о насилии над ним. Все людишки жаждут рабства и потому сами себе выдумывают фетиши, как-то: троны, богатство, славу, наконец, Ганнибаалов и Александров! Презренные обыватели вожделенно льнут к стопам олигархов, царей, богачей, а все они вместе — и рабы, и господа — пресмыкаются перед деньгами. И ваш Рим, Корнелий, скоро изменится. Победы проложили к нему русла для потоков сокровищ, которые вскоре сокрушат заскорузлую скорлупу первобытной нравственности и размоют основы вашей духовности, заразят вас алчностью. О Корнелий, ты еще не знаешь этой страшной неодолимой силы, которая смертельной хваткой берет за горло и юношу, и старца! Ты не знаешь эйфории этой страсти, когда из-за какого-то желтого кружочка хочется задушить друга! Впрочем, и друзей тогда уже не будет, останутся лишь партнеры, а точнее — конкуренты. Потому-то и столь естественно стремленье подавить всех окружающих, что они соперники в вечной, нескончаемой борьбе за золотой престиж! Властвовать! Властвовать сначала над ближним, затем — дальним, а потом — над остальными, надо всем человечеством — вот единственная, хоть сколько-то достойная цель в этом вертепе, называемом цивилизацией!
— Страшен был бы ты людям, Ганнибал, если бы не существовало на свете Рима, и страшно общество, породившее тебя. Да, тенденция, указанная тобою, заметна ныне и у нас, но это частное явление нашей жизни, и мы справимся с ним, мы останемся верны себе и сохраним свое лицо. Рим всегда будет Римом! От эпидемий чумы, Ганнибал, погибали тысячи и десятки тысяч людей, но никогда не вымирали целые государства, и жизнь продолжалась.
Наступила пауза. Казалось, сама мать человечества — речь устрашилась всего сказанного, и слова попрятались в олеандровые заросли, чтобы их не уличили в причастности к разразившейся битве. Тропинка снова превратилась в широкую аллею, и полководцы шли рядом, ничуть не стесняя один другого, в то время как дух каждого из них не мог ужиться с соперником даже в пределах всей Земли. Слуги и римлянина, и карфагенянина держались поодаль и старались помешать друг другу подслушивать патронов. Ганнибал искоса наблюдал за противником, силясь угадать произведенное на него впечатление. А Сципион вспоминал свою беседу с отцом в долине Тицина перед схваткой с Ганнибалом и с завистью думал о том, сколь светлым было тогда его представление о жизни и людях. Однако он жалел африканца как человека, лишенного Родины и потому вынужденного искать эрзацы живых чувств в головоломных уродливых умопостроениях.
Так они дошли до заднего крыльца царских покоев, и Публий остановился, выражая намерение распроститься с собеседником. Ганнибал испугался, что сейчас все закончится, так как еще не был уверен: победил ли он сегодня или снова проиграл. Поэтому карфагенянин спешно ступил дальше в сад и жестом предложил римлянину идти за ним. Публий поколебался и нехотя двинулся следом.
— И все же, Сципион, меня, а не тебя назовут потомки величайшим полководцем, — внушительно произнес Ганнибал, стараясь вернуться к любимой теме.
Ожидавший чего-то нового Публий теперь почувствовал раздражение и резко сказал:
— Презренно будет человечество, если станет считать великим полководцем труса, который вверг свое войско в бездну поражения, а сам бежал с поля боя!