— Вот тебе раз! А как же наши победы, Ганнибал? Разве они не свидетельствуют в пользу моих слов? Жизненность наших идеалов и ценностей, Ганнибал, подтверждена в Италии, Сицилии, Испании, Африке и Греции, подтверждена тем, что мы всегда одерживаем верх, подтверждена тем, что побежденные народы не становятся нашими врагами, а вливаются в наше государство. Так что истинный победитель — не бездомный скиталец, авантюрист-одиночка, а римский народ, и он же истинный герой истории!
— Против патетики я бессилен, Корнелий. Уволь! Ты надрываешься передо мною, едва не воздевая руки в священном экстазе, словно я — толпа безмозглой черни, а не Ганнибаал. Давай без эмоций, я тебя уже учил. Вот ты сейчас гордо взираешь на меня с пьедестала твоих побед и стадной морали, но через сто лет уже никто не будет знать о твоих достижениях. «Сражение при Заме?» — скажут: «Было такое». «Кто победил?» — «Римляне». А вот победу при Каннах всегда будут называть Ганнибаловой! Так-то тебе боком выйдет ваш коллективизм! Ну и чем же ты гордишься?
— Как, чем? Ты меня удивляешь таким тугодумием старца, Ганнибал. Ведь в продолжение приведенного тобою диалога зададут вопрос: «А кто такой Ганнибал?» На это ответят: «Карфагенянин». Потом спросят: «А кто такой Сципион?» И прозвучит в ответ: «Римлянин». Тут-то все сразу и станет на свои места, тут все и прояснится.
— Ах, насколько различным тоном ты произнес: «римлянин» и «карфагенянин»!
— Различие в тоне соответствует разнице в качестве приведенных понятий. А насчет сравнения сражений при Заме и Каннах, замечу, что одно из них все же было поинтереснее другого на столько же, на сколько Ганнибал как полководец интереснее Варрона.
— Но ведь, кроме Варрона, у Ауфида был еще и Павел, — с азартом заядлого спорщика перебил Ганнибал.
— В тот день, к сожалению, командовал не он.
— Так ты хочешь сказать, что моя победа оказалась напрасной!?
— Твоя — да, а победа Карфагена была весьма существенной, потому как для государства не имеет значения, над кем именно из полководцев ты восторжествовал, а важно, что было побеждено вражеское войско. Видишь, как я усвоил твое разделение Африки на Карфаген и Ганнибала!
— Вот ты издеваешься, Корнелий!
— Кстати сказать, — словно не заметив обиженного возгласа, продолжал Сципион, — греки в качестве одного из симптомов упадка своей цивилизации приводили именно твой пример: они говорили, что во времена расцвета эллинского мира никто не называл победу при Саламине Фемистокловой, а при Платеях — Павсаниевой, и лишь гораздо позже на другом моральном уровне общества государственным победам стали присваивать имена отдельных людей. Однако характерно, что эти победы уже не шли ни в какое сравнение с прежними, как и люди, их одерживавшие.
— Ох уж эти греки! Проучил бы я их как следует, если бы на моем пути не встали вы! Впрочем, еще не все потеряно.
— Я думаю, что теперь уже для тебя потеряно все, — холодно произнес Публий, посмотрев на окружающие их кусты.
— Вот ты издеваешься Корнелий, — повторил Ганнибал, — но время покажет, что прав был именно я.
— Плохого ты мнения о времени.