Сципион с ужасом следил за деятельностью Катона в Испании. Некогда он, Публий, провел в этой стране великую созидательную работу. Терпением, тактом и доброй волей он создавал там позитивные взаимоотношения римлян с коренным населением, ткал духовную материю новой морали, каждый свой поступок и личный, и общественный сверяя с вектором главной идеи, но теперь туда вторгся грубый солдафон, который подобно варвару, не задумываясь, рубил направо и налево, сокрушая заложенный его предшественниками фундамент дружбы, искоренял справедливость, рвал столь трудно установленные связи человечности. При этом Порций оказался страшнее любого дикаря, ибо раны, нанесенные мечом, затягиваются, но отравленные стрелы производят незаживающие язвы, он же не удовольствовался разрушением достигнутого ранее согласия, а вдобавок еще полил руины ядом низменного коварства и корысти, отравив Испанию на многие десятилетия.
Победив Карфаген и открыв тем самым средиземноморскую цивилизацию соотечественникам, Сципион был уверен, что в дальнейшем все пойдет должным образом само собою, и победоносный римский нрав будет формировать мир по своему подобию, как он обещал солдатам при Заме, но выяснилось, что мир тоже формирует нравы и, втягивая людей в свой круговорот, выжигает в их душах клеймо собственных пороков. Вытесняя греков, карфагенян и македонян с активных позиций средиземноморской жизни, римляне занимали освободившиеся политические и экономические ниши. Не у всех у них хватало духовной мощи, чтобы раздвинуть давящие своды сложившихся порядков, многие, будучи лишенными нравственной идеологии, этого хребта мировоззрения, представляли собою аморфную в моральном смысле массу, которая под давлением обстоятельств растекалась по углам и размазывалась по щелям существовавших ниш, в результате чего человек как бы замуровывался некими невидимыми злодейскими силами в бесплодную скалу дурно устроенного общества. Сципион начал осознавать, что военной победы не достаточно для преобразования мира. Политика являлась лишь верхушкой необъятной громады человеческого мироздания. Он смутно угадывал это, но в недра цивилизации его взор проникнуть не мог, как и взор любого из его современников. Блуждая в сумрачных непроходимых дебрях, окружающих людей за пределами породившего их родоплеменного строя, осененных лишь бледным, подобным лунному сиянию отсветом разума, Сципион интуитивно нащупал тропу, петляющую где-то в окрестностях нравственного пути. Провести этой зыбкой дорожкой все человечество со всем его скарбом и поклажей, с громоздким грузом пороков и вожделений представлялось невозможным, но Сципион мог задать верные ориентиры и реализовать частичные меры по оздоровлению обстановки в надежде на то, что достойные последователи продолжат его дело.
Несомненным было одно: он должен действовать. Относительная пассивность в последние шесть лет казалась ему теперь преступной. Недостроенное здание скоро превращается в развалины. И Публий имел возможность убедиться в этом на примере Испании, да и самого Рима. Кроме того, нанеся ущерб делу Сципиона в Иберии, Порций как бы вторгся в его молодость и разрушил часть самой его жизни. Так, порой проявляется влияние настоящего не только на будущее, но и на прошлое, ибо человеческое время неоднородно, и каждой личности доступны необъятные горизонты, лишь только обыватель вечно томится в рабстве у повседневности. Сципион никак не мог допустить столь грубого вмешательства в свои дела и тем более — в собственную жизнь. Он принял решение о возобновлении борьбы. Но его удручала необходимость начинать как бы все сначала вместо того, чтобы идти дальше. Увы, путь вперед не бывает прямым, а вьется изнуряющей спиралью. Сципиону же порою казалось, будто его спираль и вовсе сжимается к исходной точке, а не развертывается в пространстве, и он мысленно восклицал: «Если уж я в молодости состязался с Фабием Максимом и Ганнибалом, то неужели в зрелости опущусь до того, чтобы соперничать с каким-то Катоном!»
Несколько месяцев Публий пребывал в нерешительности. Приливы активности духа сменялись в нем апатией, когда брезгливость к интригам и интриганам подавляла все добрые порывы. Неоднократно его одолевал соблазн бросить суетливую столицу, где люди парадоксальным образом мельчали с возвеличиванием государства, и уехать на кампанскую виллу, чтобы укрыться от бушеванья искусственных страстей в тишине естества природы.