Вот такими мерами и такой деятельностью пунийцы вернули себе благосостояние и богатство. Причем все их новые достижения явились итогом приспособления к существовавшим тогда условиям, то есть основывались на прочном мире в своем регионе. Выросшие в этой обстановке, вскормленные обильной восточной и внутриафриканской торговлей, доходами с местных рудников и казнокрадством слои населения были ярыми поборниками миролюбивого курса государства и боготворили римлян, низвергших их Родину из разряда великих держав в число послушных своей воле купеческих республик, при этом позволивших, однако, наживаться именно этим кругам, а не могущественным прежде кланам работорговцев и войсковой верхушки. Им было невдомек, что большая часть жителей страны страдает, что их собственные перспективы весьма призрачны, ибо следом за римскими легионами по миру идут италийские купцы, объединенные в мощные коллегии и корпорации: они видели перед собою вожделенный желтый блеск и были слепы ко всему остальному. В лице этих новых карфагенских олигархов старая землевладельческая аристократия получила солидное подспорье в борьбе с остатками партии Баркидов. Вдобавок ко всему, измученный войнами народ не хотел и слышать о каких-либо глобальных планах, предпочитая из последних сил тянуть привычную лямку и монотонно жевать скучную жвачку повседневности, лишь бы только его не беспокоили призывами к великим начинаниям. Поэтому в течение нескольких послевоенных лет в Карфагене безраздельно господствовала партия сторонников мира, проводившая угодный Риму политический курс. В то время пунийцы всячески заискивали перед римлянами, стараясь выглядеть их друзьями. Они обращались в сенат за советом по всяким поводам, преследовали своих соотечественников, неугодных северному господину, поставляли продовольствие македонской экспедиции Тита Квинкция. Причем выказали намерение сделать это безвозмездно, однако тонко разбирающиеся в моральных аспектах римляне поблагодарили пунийцев, но сполна оплатили их услуги. Правда, при всем том пунийцы оставались пунийцами, и, внося победителям первый взнос в счет контрибуции, они попытались обмануть их на четверть суммы, поставив недоброкачественное серебро. Но достаточно изучившие пунийский нрав римляне произвели контрольную переплавку и выявили недостачу.
В целом римляне принимали услужливость карфагенян если и не благожелательно, то, по крайней мере, снисходительно; им ведь не впервой было вовлекать в орбиту своих дел побежденный народ.
Вполне понятно, что в такой обстановке Ганнибал не был нужен господствовавшей в Карфагене группировке. Сразу после катастрофического поражения от Сципиона, когда не только пошатнулась его репутация, но сама жизнь держалась на волоске, Ганнибал пошел на компромисс и стал лавировать между двумя основными политическими силами, стараясь угодить и тем, и другим. Партия землевладельцев благосклонно отнеслась к его заигрываниям и на время приютила его в своих рядах, защитив от гнева обманутого народа и оскорбленных соратников. Однако, использовав этого последнего прямого потомка Барки для того, чтобы расправиться с баркидской группировкой, аристократы, по достижении своих целей, отказались от него. Несмотря на то, что Ганнибал, подчиняясь власти момента, активно ратовал за мир с Римом, его имя оставалось символом войны, и своим присутствием он компрометировал миротворцев как в глазах сограждан, так и римлян. Кроме того, по самой своей природе: по воспитанию, происхождению и виду имеющейся собственности — Ганнибал являлся врагом партии Ганнона и Газдрубала Гэда, ибо, хотя он и приобрел поместье в плодороднейшей области страны Бизацене, стремясь уподобиться матерым плантаторам, основные богатства ему всегда приносила военная добыча и эксплуатация заморских территорий. Отторгнутый чуждой средой, Ганнибал попытался возвратиться в прежний стан военной знати и купечества. При этом на упреки в недавнем предательстве он, не мигая, отвечал, что не переметнулся к противнику, а старался примирить обе партии в целях консолидации сил государства в трудный исторический период. Он даже переходил в контрнаступление, заверяя бывших товарищей, будто ему это удалось, и они обязаны своим спасением именно его двуличию. Однако женщины в то время политикой не занимались, а мужчин обмануть голым словотворчеством было сложно, потому баркидская партия не простила последнего Баркида, и примирение не состоялось.