А все начиналось весьма безобидно для толстосумов. Придя к власти, Ганнибал оказался лицом к лицу с множеством хозяйственных проблем, отделенных от него только пустыми закромами казначейства. Этим пустым закромам как раз и была отведена роль могилы, предназначенной для захоронения честолюбивых замыслов строптивого суффета. Голые погреба государственной житницы, отвечающие бесплодным эхом на любые воззвания, должны были вынудить Ганнибала идти на поклон к знати или облагать новыми налогами народ, что в Карфагене могло не только ниспровергнуть политика, но и привести его к смертоносному кресту. Но суффет не устрашился зияющих прорех в государственном хозяйстве и бодро призвал к себе главного казначея. Олигархи восприняли этот шаг как начало торга, и потому казначей не высказал намерения подчиняться, промедлением набивая себе цену. Он заявил: «Жаждущий должен идти к винной бочке, а не бочка — к жаждущему». Ганнибал стал в позу и требовал повиновения от этой «винной бочки» или точнее от «денежного мешка». «Мешок» был несказанно поражен такой наглостью, ибо сословие сенаторов располагало еще и дополнительными средствами для поддержания своего могущества, поскольку монополизировало судейскую власть: всякого, кто посмел бы встать у них на пути, они совместными усилиями могли осудить под любым предлогом. Однажды Ганнибал спасся от их преследований, но понес при этом моральный и материальный ущерб. Второй процесс стал бы для него роковым. Итак, суффет упорствовал, а финансист совсем размяк от удивления и недвижной глыбой лежал в своем логове. Олигархи опешили, не понимая, почему их враг столь глупо идет на смерть, ожидающую его в следующем году сразу по сложении полномочий суффета и соответствующего прекращения действия магистратского иммунитета. А Ганнибал вознамерился расправиться с самими судьями, прежде чем они предъявят ему обвинения. Тыча им в лицо ветхой табличкой с текстом законов, он вдруг начинает созывать народное собрание. Казначей уже стоит навытяжку перед суффетом, богачи мучают животы, силясь изобразить смиренный поклон, а Ганнибал забыл и думать о них: его цель достигнута — он получил доступ к толпе.
Взбудоражив плебс гневными речами о надменности и злоупотреблениях знати, Ганнибал добился постановления собрания о ежегодном переизбрании высшего государственного совета ста четырех. Спешно организовав выборы, он провел в руководящий орган представителей своей партии и достиг временного политического господства. Однако рыхлый экономический фундамент грозил в скором времени обрушить все возведенное им здание.
В Карфагене назревала гражданская война, ибо толстосумы миром власть никогда не отдают, а финансовая война разразилась немедленно. Новому правительству требовались гигантские средства не только на реализацию своих планов, но и просто для выживания. Свергнутые олигархи злорадствовали, предвкушая, как их враги схлестнутся с плебсом на почве жестоких поборов. Они устрашали людей слухами о грядущих катастрофах и небывалых налогах. Но баркидцы тщательно изучили всю финансовую систему государства и объявили, что денег в Карфагене хватит, если взыскать все награбленное и наворованное с взяточников и расхитителей казны. Народ, обрадованный тем, что удар, предназначавшийся ему, направлен в другую сторону, с готовностью поддержал партию Ганнибала. С одобрения широких гражданских масс баркидцы повели яростную борьбу со своими противниками. На государство обрушилась лавина судебных процессов. Дубинами приговоров из коррумпированных чиновников выколачивали наворованное серебро. Видя отсвет справедливости, простые люди воспряли духом и включились в праведное дело. События приняли характер демократической революции, то есть революции, проводимой в интересах народа против нахлебников. Повсюду стоял плач богачей, звон возвращающихся к своим истинным хозяевам денег и ликующий крик возрождающегося народа.
Однако вскоре оптимизм должен был потухнуть столь же стремительно, как и вспыхнул, ибо на освободившиеся места изгнанных олигархов готовились взгромоздиться олигархи победившей, отнюдь не народной партии. Но все хорошее кончилось еще раньше. Людям не довелось насладиться даже кратким мигом свободы в период межвластия, так как свергнутые толстосумы, как обычно, нанесли народу и заодно Отечеству в целом предательский удар в спину: они обратились за помощью к Риму.