Чем дальше люди отходят от своей природы, основанной на морали субъектов коллективного отбора, чем мельче они дробят духовное величие на множество разновидностей ползучей хитрости индивидуального приспособленчества, тем сильнее они ощущают где-то в забытых глубинах души собственное ничтожество. Не оттого ли они с мучительной страстью рядятся в пурпур и парчу, что тщатся скрыть внутреннее убожество? В безумной мании бежать от самих себя, они жадно хватают символы престижа и гордостью за свои дворцы и золотые россыпи стремятся заглушить презрение к самим себе как таковым. Но отчужденные элементы престижа добавляют им вес лишь в глазах подобных же страдальцев, а потому не дают полноценного удовлетворения. Успокоение же этим несчастным, страждущим над собственными пороками, приносит лишь злорадство, утверждение во мнении, будто все люди родственны червям. Слова «подвиг», «герой» и «гений» крушат их низколобые черепа страшнее топоров, все возвышенное терзает их, преследует кошмаром до тех пор, пока они не вымажут его родною грязью и не обратят в посмешище. Великое им не доступно, они пресмыкаются перед многочисленным. У них психология вырождения, их эгоистические идеалы несут глобальную гибель. Когда категория таких людей начинает преобладать в составе какого-либо сообщества, оно умирает, становясь добычей соседей. Однако то, что на развалинах вырастают новые цивилизации, свидетельствует о реальности понятий «подвиг», «герой», «гений» и их первопричины — патриотизма как высшей ценности.
В Риме подобная людская масса, тянущая общество вниз, еще не имела перевеса, но уже составляла солидную прослойку, вполне достаточную, чтобы по наущению Катона запачкать Сципиона. Активность злопыхателей будоражила множество представителей промежуточных типов человеческих характеров, всевозможных нравственных кентавров, циклопов и химер, которые не испытывали ненависти к Сципиону за слишком уж яркие победы, но устали от его славы, радость которой не способны были разделить микроскопическими обывательскими душами. Благодаря умелому руководству и самоотверженному труду Порция, вся эта масса обрушилась на Сципионов и затоптала их авторитет в навоз словесных испражнений.
На выборах победил Фламинин.
По своим человеческим и деловым качествам Сципион Назика явно превосходил Луция Квинкция, но разве это может интересовать народ, когда он превращается в толпу? Не будь Квинкция, разъяренная чернь сейчас избрала бы даже Ганнибала, лишь бы уязвить Сципиона. Более того, антисципионовская кампания возымела такое действие, что и Гай Лелий не прошел в консулы от плебеев из-за своей дружбы с Публием, и вторым консулом стал Гней Домиций.
Расстроенный Сципион при объявлении итогов комиций с надеждой смотрел на Гнея, взглядом прося его не довершать разгрома и отказаться от должности в пользу Лелия. Он, Сципион, и вдруг просил! Но Домиций сиял счастьем и раскланивался перед толпою, не замечая Сципиона.
Назика несколько дней проклинал плебс, жаловался, что не переживет такого позора и грозился броситься на меч или по примеру Кориолана уйти к Антиоху и воевать против Рима.
— Это — по примеру Ганнибала, а не Кориолана, — усмехнувшись, сказал ему Публий и посоветовал не валять дурака, а готовиться к большим делам.
Поражение ожесточило Сципиона, и он сказал друзьям, среди которых теперь не было Лелия, что враги здорово его разозлили, а потому им скоро придется как следует познакомиться с десницей, сокрушившей Карфаген. По его прогнозам, ситуация в Риме в ближайшее время должна была измениться, так как в гнусной предвыборной травле его кандидатов оппозиция растратила резервы и обнажила свое уродливое лицо. «Перестаравшись в ненависти, плебс скоро раскается и возвратится к нам, — говорил он, — мы же используем его силу в благих целях. Хватит нам валяться на пиршественных ложах и воевать с пирогами, пора выходить на поле брани!»
Встретившись вскоре после комиций с сияющим Титом Фламинином, Сципион хмуро, но напористо поинтересовался, чему тот радуется.
— Ну, как же? — хитровато усмехаясь, удивился Квинкций, довольный, что Публий сам с ним заговорил. — Приятно, когда государство ценит тебя не меньше, чем других.
— Государство тебя ценит, но ты об этом, кажется, забыл, а вот плебс показал лишь то, что других он ценит ниже, чем тебя. И торжествовать тебе нечего: победил не ты, а Катоново отребье!
— Жестковато ты высказываешься о консуляре и его друзьях, — не без ехидства заметил Тит.
— Если мы станем мешать друг другу, знаешь, сколько завтра будет таких консуляров?
— Ну, так что же здесь плохого, ведь твой Лелий не знатнее Порция? — притворно удивился Квинкций, щурясь от внутреннего смеха и едва скрывая улыбку, так как вражда Порция со Сципионами все еще воспринималась нобилями как анекдот.
— Ты, я вижу, якшаясь со своими греками, разучился говорить серьезно.
— Как, с моими? — изумился пуще прежнего Тит. — С твоими греками, ведь ты, Публий, просто дал их мне взаймы.
— Что верно, то верно, — тоже улыбнувшись, согласился Сципион, — а потому пора бы вернуть их мне.