— Обязательно! Сразу, как только мой Луций добудет азиатов.
— Азию не трогай, Азия не про вас.
— Как скажешь, — без запинки согласился Квинкций.
— У самого какие планы?
— Буду радоваться жизни, то есть служить Отечеству. А может быть, пойду легатом к брату и стану радоваться и служить в лагере.
— Не за горами выборы цензоров, так что веди себя хорошо.
— Так я же без твоего высочайшего соизволения, Африканский, ничего не предпринимаю.
— Ладно уж, хитрец, ступай, сегодня с тобой разговаривать о деле невозможно: кокетничаешь, как девица, глазки строишь…
— Это тлетворное влияние Эллады, греки ведь, знаешь, какие…
— Ты брось такие отговорки. Вот я же не сделался торгашом, побывав в Карфагене, не сменил веру в Юпитера и ларов на поклонение пунийскому сундуку.
— Так ли, Африканский? А дом-то какой себе отгрохал!
— Да я же форум украшал!
— Вот и ты, Публий, повеселел и тоже стараешься отшутиться.
— Значит, и ты остротами заменяешь доводы, а стало быть, признаешь неприглядность предвыборного фарса?
— Что было, то прошло.
Они пожали друг другу руки и разошлись.
С Лелием отношения разладились более основательно, чем с Квинкцием. Конечно же, Гай Лелий выдвинулся благодаря Сципиону, но он и сам имел неоспоримые достоинства. Гай был прекрасным полководцем и умел ладить с людьми всех уровней, классов и народностей. Его любили и солдаты, и городской плебс, и сенаторы, а также испанцы, нумидийцы, греки и пунийцы. За ним числилось немало заслуг, поэтому он твердо рассчитывал на консульские фасцы и провалился на выборах только из-за принадлежности к лагерю Сципиона. Лелий с детства привык идти за Публием, но если раньше он полагал, что тот прокладывает ему путь к славе, то в последнее время Гаю казалось, будто Сципион загораживает ему дорогу. На него давил авторитет принцепса, и рядом с этой громадой он терял самого себя. Его уже знали чуть ли не во всем мире, но на вопрос о нем: «Кто это?» — навряд ли кто-нибудь ответил бы: «Гай Лелий, сильный военачальник и политик, умный и обаятельный человек, один из столпов государства», но всякий сказал бы: «Это друг Сципиона Африканского». Когда-то такая аттестация воспринималась им как честь, но потом стала тяготить и даже угнетать. Он не раз думал о том, как оценила бы его Республика, если бы над ним не возвышался Сципион. Правда, пока их дружба приносила добрые плоды, Лелий мирился с таким положением, но когда из-за нее рухнула его заветная мечта, она стала нестерпима.
Как у всех видных людей невысокого происхождения, у Лелия было ранимое самолюбие, и он очень тяжело переживал неудачу, даже заболел. Публий несколько раз приходил проведывать друга и по мере возможностей старался его утешить. Он рассказал ему, как некогда лечил Масиниссу от чар Софонисбы. «Но ведь консульство — не жена, — говорил он, — вот я, например, и с одной Эмилией не справляюсь, консулатов же было два, а с годами проконсульств — даже десять, и ничего. Пройдет лето, народ одумается, поймет, кого он потерял, и ты займешь свое законное кресло. Еще и надо мною покомандуешь». Но Лелий слушал Публия плохо, раздражался и говорил, что больше не подвергнет себя подобному унижению, или вовсе прерывал его и просил дать покой.
Через месяц Лелий поднялся с ложа и вернулся к обычной жизни, но выглядел поблекшим, словно светило ему не солнце, а луна. От Сципиона он отдалился, но не примкнул к его врагам, хотя Фульвии и Порции, назойливо маневрировали вокруг него, разбрасывали приманки, рыли ямы и ставили сети.