Гитара! Самый демократичный, самый популярный музыкальный инструмент. Он популярен и в XXI веке, но молодым людям эпохи интернета и представить трудно, какое повальное увлечение это было в позднем СССР, в дворовых, школьных, студенческих компаниях. В турпоходах!.. При этом речь идет об «испанской» шестиструнной гитаре, которая к середине ХХ века практически вытеснила «русско-цыганскую» семиструнку. С чем это связано?.. Разные есть объяснения. И то, что именно шестиструнка подходит под блюзы и кантри, легшие в основу рок-н-ролла, а «семиструнные» романсы, баллады и «цыганщина» стали широкой публике неинтересны… И то, что шестиструнка в принципе попроще и снисходительнее к исполнителю, не требует от него «школы»… Словом, тема объемная. Во всяком случае, советская экономика оперативно откликнулась на спрос, насытив музыкальные магазины изделиями разного качества: от «ужаса сумерек» до вполне приличных инструментов. Ценовой диапазон — примерно от 20 до 50 рублей. Верхнюю деку владельцы частенько украшали ГДР-овскими переводными картинками: портретами симпатичных девушек, уж Бог ведает кто они были, какие-то немецкие знаменитости или первые попавшиеся смазливые мордашки… Впрочем, у Любы оказалась, можно сказать, шикарная чехословацкая «Кремона» — такая стоила рублей 70–80. Да еще с ремнем из натуральной кожи с широким наплечником… Видна профессиональная постановка дела.
Люба закинула ногу на ногу, пристроила гитару поудобнее, взяла пробный аккорд. Мягкий, бархатистый звук поплыл по комнате, заставив всех притихнуть.
— Ой, Люба, спой! — восторженно запричитали девчонки.
Она кивнула, подкрутила пару колков. Сосредоточилась и объявила:
— Высоцкий! «Баллада о борьбе».
Первый же аккорд заставил меня приятно вздрогнуть. Это была еще не песня, даже не мелодия. Люба всего лишь коснулась струн. Только и всего! Но…
В любом деле класс исполнителя виден сразу. С первого взмаха, так сказать. Футболист принял пас, чуть сместил корпус — все ясно с ним. Поэт написал строчку: «Смыли весны горький пепел очагов, что грели нас…» — и тоже ставь высший балл, еще не прочитав ничего другого. Вот и Люба взяла первый аккорд…
Средь оплывших свечей и вечерних молитв,
Средь военных трофеев и мирных костров…
Зазвучали слова, давным-давно знакомые, но Люба смогла ими перевернуть душу. Ну, перевернуть-не перевернуть, но я ощутил, как душевно зарезонировал — голос пролился в самое нутро, и оно отозвалось чем-то необъяснимым, но совершенно реальным…
Жили книжные дети, не знавшие битв,
Изнывая от мелких своих катастроф…
Между меццо-сопрано и контральто. Да! Теперь я понял, как она может взорвать зал.
Детям вечно досаден
Их возраст и быт,
И дрались мы до ссадин,
До кровных обид.
Но одежды латали
Нам матери в срок,
Мы же книги глотали,
Пьянея от строк!
Холодок восторга побежал по спине. Сплав слов и музыки работал на убой. Люба знала, как. Может, и не осознавая того. Вполне готов признать это. Она лишь получала лютый кайф от исполнения, а зрители и слушатели — дело другое. Что их трое, что полный зал — неважно. Главное — самой впасть в творческий транс.
Впрочем, здесь я и прав, и не прав. Конечно, обратная энергия от толпы в данном случае очень важна. Скорее всего, на концертах Люба, как энерговампир, подпитывается реакцией публики — что для артиста нормальное дело. Профессионализм. Но творческое самозабвение как таковое, оно приходит всегда, хоть на сцене, хоть вот тут, в общаге за столом с портвейном. И Люба, похоже, в это состояние вошла успешно.
И злодея следам не давали остыть,
И прекраснейших дам обещали любить…
Она мастерски владела темпоритмом пения, постепенно ускоряя темп и нагнетая четкость и жесткость речитатива. Слово за словом, куплет за куплетом — вроде бы незаметно, звуках струн, слова и фразы летели уже беспощадно, чуть ли не сшибая навзничь. И вот финал:
Если путь прорубая отцовским мечом,
Ты солёные слёзы на ус намотал,
Если в жарком бою испытал что почём, —
Значит, нужные книги ты в детстве читал!
«Читал!» хлестнуло как бичом. Люба резко оборвала звук, прихлопнув струны ладонью. Невольно я заметил, как красива эта ладонь: с тонкими сильными пальцами, изящной формой ногтей, дешевеньким серебряным колечком с бирюзой… Вот даже незатейливое это украшение смотрелось на безымянном пальце как поясок на бальном платье дворянской барышни.
Секунды две царила тишина, а затем девушки восхищенно зааплодировали и возопили:
— Шикарно!.. Чудесно!.. Люба, еще спой!.. — все это наперебой, взахлеб, с искренне горящими глазами.
Исполнительнице восторги подруг явно были нектаром на душу. Та, видать, так и вознеслась на крыльях успеха. Люба отложила гитару, с наслаждением выдула остаток своего портвейна, как бы утоляя жажду. После чего набулькала себе из «фугаса» почти полный стакан. Эту порцию она отмахнула на треть, по-простецки вытерев ладонью губы.
— Хорошенького понемножку, — объявила она, явно напрашиваясь на продолжение.
— Ну, Люба-а!.. — заныли девчонки.
— Двадцать лет как Люба, — отсекла гитаристка, но смягчилась, конечно: — Ладно, ладно!.. Погодите, дайте хоть дух перевести.
