Она вскакивает, едва не перевернув коробку из-под пиццы, виляет тазом и вертится на месте. При виде ее решительного взгляда и втянутых щек мы впадаем в истерику.
— Ну, перестаньте! Я сама знаю, что ростом не вышла, — неправильно понимает нас Серена, — но я была на каблуках. Очень высоких. Вот как эти…
Пикси бежит к своему шкафу и возвращается с парой туфель на шпильках. Одна пара быстро превращается в четыре. Туфли скоро дополняют несколько париков и темные очки из ее коллекции аксессуаров (шкаф или ящик — слишком узкие понятия). Джордан приносит бутылку виски и косметику. Мохини надевает свой шахтерский фонарь, который, как мы решили, прекрасно сочетается с моим комбинезоном «Фредерикс оф Холливуд», набитым до пропорций Долли Партон[47]. Все щелкают фотоаппаратами. Приходят девчонки из комнаты напротив… И так мы первыми в Кармен-холле устраиваем вечеринку на всю ночь.
— Круто! — кричит Пикси в десять вечера, после того как от нескольких прыжков с разбегу пуфы взорвались белыми шариками по всей комнате.
— Круто! — кричит Джордан в полночь, откидывая локоны радужного клоунского парика, танцуя бути с двумя парнями, которые, видимо, в качестве реакции на принесенные ими же лампы невидимого света, разделись до трусов и прыгают что есть мочи.
— Круто! — кричит Мохини в четыре утра. К ее комплекту из фонаря и комбинезона теперь прилагается сережка с черепом и костями, а также мягкая игрушка-овца Пикси. Через несколько секунд ее рвет прямо в мусорку.
Меня тоже рвет. И всех остальных. Но все равно я не могу не согласиться: универ — это круто!
Благодаря футболистам моя тайна раскрыта. Ну да, я модель, и что с того? В университете, где полно заучек, вряд ли кто-то будет это замечать. Правда, дальнейшее развитие событий меня еще больше удивило.
У моего порога стали появляться букеты цветов с телефонами. Целые компании поют мне серенады во дворе, в столовой и однажды, к моему ужасу, в главном зале Батлеровской библиотеки. Два студенческих общества приглашают меня принять участие в церемонии роз (даже не знаю, что это такое). Я отклоняю все приглашения, отказываюсь от свиданий и убегаю от певцов, но деваться некуда.
Причем не только в университете.
По пятницам у меня нет занятий. Я хожу на собеседования. Однажды октябрьским утром я иду в редакцию «Сэвн-тин», и тут меня начинает преследовать какой-то мужчина. Он держит в руках охапку роз, завернутую в газету. На красном свете он прижимает розы к моей груди.
— Возьми!
Ему под шестьдесят, он седой и весь в морщинах, включая костюм, который, судя по виду, вечерами не вешают в шкаф.
— …Пожалуйста!
Все смотрят на нас. Меня бросает в жар. В подбородок вонзилась колючка. Я переминаюсь с ноги на ногу, потом раскрываю руки и улыбаюсь:
— Спасибо!
Серенады, цветы — столько внимания! А потом студентка старшего курса, специализирующаяся на антропологии, звонит, чтобы взять у меня интервью о модной индустрии. Проходит всего несколько минут, и я понимаю ее главный тезис: есть «поразительные параллели» между современной индустрией моды и эксплуатацией детского труда в Англии девятнадцатого века. Когда я говорю, что не согласна, и обращаю ее внимание на серьезные, с моей точки зрения, отличия — я взрослая, и мне платят много денег — она раздражается, заявляет, что я часть «порочного круга», и вешает трубку. Пьяная девушка, которую я даже не знаю, подходит ко мне на вечеринке и признается, что презирает меня, потому что ее парень считает меня привлекательной. Такое случается дважды.
А потом эти собеседования… Нью-Йорк оказался куда хуже, чем все города, где я когда-нибудь побывала. Я не имею в виду знаменитые бульвары вроде Уолл-стрит или Сорок второй, я про маленькие улицы, менее оживленные, где мужчины говорят то, что слышу только я и они.
Иногда их комментарии приятны, даже романтичны: «Эй, красотка!», или «Я, наверное, умер и в раю!», или «У меня от тебя сердечный приступ!». Но чаще они командуют: «Улыбнись!» или «Скажи «привет!», снова и снова, пока я не реагирую, и злятся — «Сука!» — если я не слушаюсь. Но хуже всех те, что идут за мной по улице и рассказывают, что бы они хотели со мной сделать, тихими и низкими голосами, словно мы уже любовники.
Даже тот мужчина с розами. Когда я взяла их, он улыбнулся. Несколько человек захлопали. Но когда включился зеленый и я пошла, он протянул руку и схватил меня за одежду.
— Сучка! — выплюнул он, когда ткань выскользнула из его пальцев.
Да, столько внимания… До Нью-Йорка мне казалось, что я смогу жить в двух мирах по отдельности. Я буду Эмили Вудс, модель и студентка. Я представляла, как я, словно Супервумен, буду летать с гламурных фотосъемок на лекции и обратно, а в моем рюкзаке будут талончики на метро, страницы из ежедневника, фотографии и учебники.
Но настоящая жизнь — не черно-белая, она всех оттенков серого, как зимнее небо Висконсина. Я студентка-модель, через дефис. Я студентка-модель, нравится мне это или нет.
