Меня обделяют вниманием только там, где это имеет значение — в фотостудиях. Мое портфолио никому не интересно. Абсолютно никому.
«А, так вы начинающая! — слышу я. — Со Среднего Запада? Как мило! Приходите к нам снова, когда поднаберетесь опыта!»
Как я узнала, фотографии с мелкотравчатых рынков вроде Чикаго не котируются в столице моды. Проблема стандартная, как и решение — ехать за границу. В таких городах, как Милан, Сидней и Париж, приходится гораздо больше модных журналов на душу населения — во всяком случае, на душу модели, — чем в Нью-Йорке. Так что модель, которая устраивается в нью-йоркское агентство, часто поступает так, как советовал мне Патрик из «Фэктори» — уезжает. Год-два за границей, и у девушки появляются столь необходимые снимки с подходящим фоном: как она потягивает эспрессо на мощеной улочке, гуляет по широкому парижскому бульвару, целует тщательно взлохмаченного кавалера. Затем девушка живенько возвращается в Нью-Йорк, где она уже экзотическая красотка из Европы, и начинается третья, самая прибыльная стадия ее карьеры. Потому что, как видите, в Нью-Йорке портфолио не составляют, а показывают.
А я только что поступила в университет, где четыре года перелистывают страницы учебников, а не заполняют страницы портфолио. Я волнуюсь. Байрон — нет.
— Перед нами открывается малюсенькое окно возможностей, — сказал он мне в конце сентября и даже показал, какое оно малюсенькое. — Тебя еще никто не знает, а новые лица всегда интересны. Более того, людям нравится думать, что они открыли новое лицо. А нам остается лишь убедить их, что Эмили Вудс — самое замечательное, самое новое лицо в городе, создать ажиотажный спрос, и твоего портфолио будет вполне достаточно.
Звучит заманчиво.
— А если не получится?
Байрон поджал губы:
— Пожалуйста, не порть карму сомнениями.
— Прости, пожалуйста.
Было это два месяца назад. И как раз когда я решила, что хорошая карма у меня вся вышла, осталась одна плохая, все изменилось.
Морозным утром в начале ноября я захожу в «Шик» и закрываю за собой тяжелую дверь. Байрон слетает со своего стула, как из катапульты.
— Эмили, назови индейское племя! Я помню только виннебаго, а это не подойдет!
— М-м, дай подумать… — Я расстегиваю молнию на куртке, прокручивая в мозгу материал шестого класса старшей школы. — Хопи… Сиу.
— Нет, нет! Надо что-то покрасивее.
Байрон крутится на пятке, потом начинает сновать по офису туда-сюда. На нем белая блуза с кружевами, которая раздувается при ходьбе. Добавьте к этому длинную развевающуюся гриву — вот вам и главный герой с обложки женского романа.
— Чиппева? — предлагаю я новые варианты. — Чероки?
— Чероки!.. — радостно повторяет Байрон. — Чероки подойдет! — Джастина и Джон согласно кивают. Байрон снова меряет шагами офис. — Хорошо, вернемся к имени!
Я кладу свои вещи на диван и подхожу к столу заказов. Складные стулья и пустые коробки давно пропали. Теперь в агентстве серо-стальные стены с белыми разводами, словно из лучшего каррарского мрамора, мягкая мебель из темной кожи; на потолке светильники с ярко-синими абажурами, их шнуры весело раскачиваются. Под ногами мягкий ковер: серый с синими, черными и белыми треугольниками и закорючками. А напротив зачатки того, что Байрон называет своей «трофейной стеной» — четыре рамки с фотографиями двух из семи девушек агентства: у каждой по обложке и рекламной кампании. Скорей бы и мне туда попасть!
Я откатываю стул и сажусь рядом с Джоном.
— Что происходит?
— Ш-ш-ш! — Байрон затыкает меня совсем не по-духовному и воздевает руки к потолку. — Принцесса, принцесса…
— Цветок Лотоса! — говорит Джастина.
Байрон качает головой:
— Слишком по-тайски.
— Тигровая Лилия!
— Отдает боевыми искусствами.
— Бегущая Вода! — кричит Джон.
Джастина и Байрон молча смотрят на него.
— А как насчет… Падающей воды?
Байрон пробует имя на язык.
— Да, Падающая Вода, — наконец говорит он. — Мне нравится! Звучит знакомо. Звучит… правильно.
— Я согласна, — вставляет Джастина.
— Но загвоздка в том… — Байрон перебирает кожу у себя на подбородке, как четки. — Загвоздка в том… делать ли ее принцессой? Получится ли из нее принцесса?
Три агента синхронно поворачиваются, как хористки с Бродвея, и впериваются в меня.
— Что? — нервно спрашиваю я.
— Ей нужен бронзовый грим, — говорит Джастина.
— Да, точно, бронзовый грим, — эхом отзывается Джон.
Я смотрю то на них, то на стол. Вскоре после того как я попала в «Шик», Байрон решил, что, пока у меня нет стоящих фотографий, не стоит тратить деньги на дорогую композитку. Я согласилась — в конце концов, за эти карточки платит не агентство, мы сами, а стоят они больше доллара каждая. Поэтому мои фотографии — обычные копии. Низкое качество маскирует цветистая надпись, которую Джон выводит металлическими чернилами. Сегодня по столу разбросаны дюжины моих последних фотографий, но на них пусто: мне придумывают имя.
Байрон становится позади меня и пропускает мои волосы сквозь пальцы.
— Перекрасим?
— М-м, в приглушенный черный? — спрашивает Джастина.
— Или шоколадно-коричневый? — уточняет Джон.
Все, с меня хватит! Я отталкиваю руки Байрона.
