Я открываю дверь пошире, показывая книги и грязные тарелки на кровати. Грета воспринимает это как приглашение. Она заходит в номер, окутывая меня ароматом духов «Хэлстон» и детской присыпки. Ее подол скользит по моей ноге. На Грете полупрозрачное белое платье без бретелек и эспадрильи с завязками, совсем как те, что заполонили подиумы на показах весенней моды.
— Мы собираемся в город, — говорит она. — Хочешь с нами?
— Спасибо, но… — Я киваю на свои карточки.
Грета надувает губки.
— Мы совсем ненадолго — полчасика, максимум час…
— Я бы с удовольствием, но у меня сессия через два дня! — говорю я, и от одной мысли об этом мой голос срывается. — Я просто обязана учиться!
Грета становится перед кроватью и обозревает мой хаос, уперев руки в боки. Ее губы размыкаются, смыкаются и снова размыкаются.
— Что?
Она берет в руки Макиавелли.
— Да так, ничего.
— Нет, скажи.
«Государь» падает на Галилея.
— Просто… Ну, если ты уже умная, если ты гений, неужели тебе нужно учиться еще? Какой в этом смысл? Как можно стать еще умнее?
Я могла бы перечислить не меньше пятидесяти способов сразу, плюс все книги на кровати и еще конспекты, но язык не поворачивается. Я смотрю на Грету. Грета, королева рекламных щитов. Зеленоглазая Грета, чьи просящие глаза всего в паре дюймов от моих. Грета, созданная Богом. Кто я, чтобы ей отказывать?
— Пять минут, — говорю я. — Встретимся в фойе!
В ночном клубе полно доминиканцев, причем только мужчин. А может, так кажется, потому что едва мы заходим в дымный зеркальный зал, все замирает и все глаза впиваются в нас. Похоть, пот и тестостерон зашкаливают и чуть не сбивают меня с ног. Я отступаю назад, опускаю глаза, сжимаю кулаки, словно пытаюсь отразить удар. Грета, однако, невозмутима: прямая и спокойная, приподняв подбородок и глядя перед собой, она рассекает толпу, словно украшение на носу корабля, и идет в кабинку, которая по волшебству обнаружилась в дальнем углу клуба.
Хьюго заказывает всем по текиле и пиву. У него мелированные волосы, крупные бицепсы и сияющие белые зубы. Симпатичный. Лотар, с длинными каштановыми волосами, ожерельем из акульих зубов и мускулистым загорелым телом серфера, еще симпатичнее. Оба гетеросексуальны. Правда, меня это не удивляет. Чем голубее фотограф — по моим приблизительным подсчетам, голубых среди модных фотографов треть, — тем симпатичнее и гетеросексуальнее его ассистенты. Вы спросите, где же тогда все ассистенты-геи — с фотографами женского пола? Женщин в этой профессии немного: Энни Лейбовиц, Шила Метцнер, Дебора Тербевилль… Остальные «гомо»-ассистенты, наверное, работают у гетеросексуальных фотографов. Или еще не признались, что они геи. Или набирают опыт для другой профессии, например, стилиста (в этой профессии женщин и мужчин пятьдесят на пятьдесят, причем девяносто девять процентов мужчин — геи), визажиста (пятьдесят на пятьдесят, причем девяносто пять процентов мужчин — геи) или парикмахера (снова пятьдесят на пятьдесят, но, как ни странно, пятьдесят процентов мужчин любят женщин — их, наверное, вдохновляет пример Уоррена Битти[54] — и очень даже симпатичные).
За здоровье! Мы опрокидываем рюмки и запиваем текилу доминиканским пивом. Джиллиана отклоняется в сторону, Хьюго ее обнимает, и я понимаю, что они вместе, по крайней мере сегодня. Они уходят танцевать меренгу. Лотар танцует то со мной, то с Гретой, а мы поочередно берем уроки у кого-нибудь из толпы жаждущих нас поучить доминиканцев. Еще несколько бокалов пива, и Хьюго с Джиллианой уходят заниматься сексом. Опять пиво, опять текила, и моя голова падает на стену кабинки.
— Пошли! — говорит Грета.
Наконец-то. Слава богу! Я с усилием приподнимаю голову, которая кажется мне шаром для боулинга.
— Тут скучно! Давай посмотрим, что там дальше по улице!
Я испускаю стон.
— Ну, крошка! — воркует Грета. — Крошка! — Это ласковое прозвище пристало ко мне после третьей рюмки; думаю, Грета просто забыла, как меня зовут. — Не плачь, крошка! — Она гладит меня по волосам.
— Поздно, рано вставать, — кое-как выговариваю я.
Мысли пробегают у меня в голове странными обрывками: «Потерянный рай»… гостиница… полчаса? Мы были больше чем полчаса… «Государь»… Кровать… Нужно было лежать на кровати и учиться.
— Ну же, крошка! — Грета вытаскивает меня из кабинки.
— Грета, не-е-ет! — скулю я.
— Я хочу в туалет!
Очередь в уборную — прекрасная возможность подремать у стены, и я не трачу времени зря. Тут Грета хватает меня за руку и тащит за собой. В свою кабинку.
— Грета, что-о… — мямлю я, хотя все понятно: она писает.
Я не писала ни с кем вместе со времен детского сада. Когда Грета заканчивает и натягивает трусики на место, которое оказалось темнее, чем я думала, и сильно эпилировано, мне приходит в голову: сколько читателей «Спортс иллюстрейтед» пошли бы даже на убийство, чтобы оказаться сейчас на моем месте? Тысячи? Десятки тысяч? Миллионы?
