Плохая репутация. Я смотрю вдаль, повторяя в уме эти слова. Когда была маленькой, я с завистью поглядывала на девчонок с плохой репутацией. По сравнению с остальными они казались свободнее, смелее, раскованнее. Когда они смеялись, смех исходил откуда-то из глубины, их шеи откидывались назад, рты широко открывались. Конечно, именно этому они и были изначально обязаны своей плохой репутацией, но им было все равно, совершенно все равно, и я им в этом завидовала — а теперь у меня будет плохая репутация, потому что я толстуха?
— А какой план Б? — спрашивает Джастина. — Заказать программу для похудения?
— Нет, нет…
Байрон хватает меня за руку и ведет через офис, мимо «стены трофеев». Я отвожу глаза. Прямо посредине — мой вид сзади из серии «Леи». Как обнаружила я сегодня утром, один только вид моей попы — такой упругой, такой маленькой, такой присыпанной песочком — вызывает волну ностальгии, за которой следует волна тошноты: это была я до атаки молочных продуктов.
Мы садимся рядом на диван. Перед нами горы модных журналов, обычно аккуратные стопки которых сегодня в легком беспорядке из-за Карменситы и Женевьевы, шестнадцатилетних близняшек из Испании — они только что выбежали отсюда вместе со всем кагалом родственников. Байрон вздыхает, бросает раздраженный взгляд на дверь и начинает искать журнал. Найдя майский номер американского «Эль», достает его, пролистывает и передает мне.
— Скажи мне, что ты видишь.
— Эшли Ричардсон и Рейчел Уильямс сидят на пляже, — быстро отвечаю я.
— Да и… нет.
М-м-м.
— Фотографию Жиля Бенсимона?
— Не думай как модель.
— Ладно… — Я не совсем понимаю, о чем он. — Две блондинки?
— Мысли абстрактно!
Абстрактно? Не вопрос. В прошлом семестре у меня была история искусств. Я сощуриваюсь и наклоняю голову.
— «Завтрак на траве» Мане — без мужчин в костюмах, конечно.
— Мане?!
— Сера? — неуверенно отвечаю я (семинар закончился на постимпрессионистах).
— Не искусство! — кричит Байрон. Потом приглаживает ладонью брюки. — Я вижу тебя.
Меня? Я подвигаю фотографию к себе и всматриваюсь внимательнее — правда, я ее и так видела. Я тщательно изучаю почти все модные журналы, особенно «Эль». Все теперь его читают («Вог» под руководством Грейс Мирабеллы какой-то усталый), и хотя в журнале есть мода для офиса — например, просторные блейзеры поверх прилегающих жилеток, гофрированные брюки, — «Эль» — это все-таки пляж. Купальники на пляже. Платья-футляры на пляже. Мини-юбки на пляже. И лайкра, лайкра, лайкра. Так что этот снимок двух моделей, полулежащих на каких-то песчаных дюнах в черной блестящей лайкре довольно стандартен.
Поняла! Я щелкаю пальцами.
— Ты хочешь, чтобы я носила больше лайкры.
— Нет.
— Купила это платье?
— Э-ми-ли.
— О боже, ты хочешь перекрасить меня в блондинку!
Мой агент закрывает глаза и вдыхает, расширив ноздри до максимума.
— Эмили, посмотри на этих девушек, — говорит он, придя в себя. Описывает рукой круг вокруг Эшли, Рейчел и всей стопки журналов. — Посмотри на их фигуры. Они спортивные, сексуальные…
— Я уже тебе сказала! Я сброшу вес. Обещаю!
— …с пышными формами.
Я послушно опускаю глаза, хотя в этом нет необходимости. Как я уже говорила, я видела эти журналы, видела их и внимательно изучала. И я знаю, что Байрон прав. Синди, Элль, Татьяна, Кэрри[61] и эта новая девушка, Клаудиа — все они спортивные, сексуальные и, да, с пышными формами. Но мы говорим о пышности в модельном бизнесе, что означает такое же ужасающе худое тело, но с большой грудью. И если мне дадут выбирать между модельными «выпуклостями» и «фигурой из палочек», я выберу второе. Ведь приобрести такие идеальные формы можно только благодаря вмешательству провидения или…
Ага.
— Ты хочешь, чтобы мне сделали импланты.
Кивок почти незаметен.
— Маленькие. Чтобы восстановить твои пропорции. Вот так…
Рука Байрона погружается в нагрудный карман и достает что-то темное. Две штуки чего-то. Два подплечника. Сжимая каждой ладонью по подплечнику, он поджимает губы и прищуривается.
Я скрещиваю руки.
— Ну, давай.
— Нет.
— Но ты будешь получать заказы на купальники и белье! — кричит Байрон.
— Я уже делаю купальники!
— Изредка.
Но меня склеивали скотчем. А, знаю!
— Я куплю эти силиконовые котлеты…
— Можешь…
Байрон не говорит «но», но оно повисает в воздухе, когда он кладет подплечники и листает «Леи». Он не говорит ни слова, когда находит мою фотографию, только ногтем большого пальца вырезает полумесяц в полдюйме от места, где кончается моя (приклеенная) грудь и начинается тропический рай. Он ничего не говорит, лишь открывает журнал на снимках Греты в очень открытом бикини, слишком открытых, чтобы прятать там «котлету». Говорить ничего и не нужно.
Он поднимает подплечники.
— Вот, Эмили… Давай примерим.
Я расстегиваю блузку.
У доктора Риксома зализанные волосы, хорошо увлажненная кожа и наманикюренные пальцы, которые в настоящий момент оценивают объем и эластичность моих грудных желез.
