Он ловко рванул Джона на себя, ударил его головой об стол и сразу отпустил. Джон, заливаясь юшкой, вслепую махал руками.
— Ты попробуешь мою левую!..
Нёня кинулся к двери.
— Отец, где ты? Они убьют друг друга!
Сквозь пыльное окно сарая и щели узкой двери — ишак еле-еле проходил в нее — пробивались лучи солнца. Крошки половы, маленькие ворсинки весело купались в ярких полосках света. Лейб сидел на колоде и бормотал:
— Ай, Вевка, ай, Нёня — два камня на моем сердце.
Сердце и правда болело, будто его придавили камнями.
Когда маленький Нёня захворал воспалением легких, Еня, жена Лейба, простудилась тоже. Но разве могла она думать о своем здоровье, если умирал сын? Потом ее простуда перешла в астму. Она стала задыхаться, и эти страшные ночные приступы много лет после смерти жены мучили Лейба.
— Ай, Еня, Еня! Не обижайся, но я завидую тебе. Как хорошо, что ты не дожила до этого позора. Знаешь, в последнее время я часто вспоминаю, как мы всей семьёй пошли в цирк: он так и стоит у меня перед глазами. Ведь я верил тогда, что все будет хорошо: дети станут на ноги, выйдут в люди, женятся, и, кто знает, может быть, лет через двадцать я, старый Лейб, со своей старушкой Еней буду вот так же сидеть в приезжем шапито, окруженный со всех сторон внуками. Почему бы и не сбыться этой мечте? Когда живут — доживают. Ай, отцовское счастье!..
Он поднялся и погладил по холке прилегшего ишака.
— Когда отваливаются колеса, падает и воз… Вставай, пойдем работать.
Вдалеке, набирая силу, цирковой оркестр играл польку-бабочку. Солнечные лучи, проникавшие в сарай, переплелись в узкую золотую лестницу, которая вела наверх, к лазурному куполу, и Лейб смело ступил на нее. С улицы слышался чей-то пронзительный крик, но Лейб уже не обращал на него внимания. Он поднимался все выше и выше. Серая спина ишака осталась далёко внизу — маленьким пятнышком, а там, наверху, куда он терпеливо, с остановками, взбирался, уже ждала его Еня с тремя мальчиками — Вевкой, Нёней и Ициком.
Памяти моего учителя С. Гругермана
Глубоко во дворе, окруженном с трех сторон высокой каменной оградой, стоит особняк под зеленой жестяной крышей. То есть особняком он назывался до войны, а теперь это наша начальная школа номер одиннадцать. Я хожу сюда четвертый год. Отсюда вы можете высчитать, что я учусь как раз в четвертом классе.
Школа находится на краю города. Задней, слепой стороной она обращена к меховой фабрике и сползающим к ней улочкам и переулкам. Зато фасад с четырьмя большими светлыми окнами загляделся на веселый ковер поляны, уходящей далеко к белым домикам села, где начинается совсем другой мир.
Когда-то, рассказывают, особняк принадлежал известному в городе богачу Липкису, доброму и щедрому, как сама смерть. Если, случалось, бедняки приходили к нему за пожертвованием, он протягивал им аж две монеты.
— Реб Липкис, — сказал ему как-то один погорелец, — ваш сын дал мне четыре монеты, а вы, такой себе Ротшильд и Бродский, скупитесь…
— У моего сына, — возразил Липкис, — есть, слава богу, богатый отец, а я, к вашему сведению, круглый сирота.
Все это было да сплыло. Богачей теперь нет, все равны!
Семь ступеней, как семь больших точильных брусков, стерлись посередине от сотен ног, взбегающих по ним наверх к массивной темно-вишневой парадной двери. Дверь каждый год перекрашивают, и от этого она становится все тяжелее и толще. Если соскоблить с нёе краску слой за слоем, можно точно определить, сколько поколений учеников перешагнули порог нашей школы.
Но не думайте, что его можно перешагнуть запросто.
На прямоугольном каменном крыльце, у самой двери, стоит, как часовой, тетя Валя — главная (и единственная) уборщица. Прежде чем войти в школу, каждый из нас должен, как лошадь в кузнице, подогнуть ногу и показать тете Вале подошвы своих ботинок. Дело это небыстрое, и на крыльце толпится множество учеников. Они толкаются, отвешивают друг другу тумаки, девчонки визжат и щиплются, и каждый старается опередить других. Осмотрев очередного кандидата, тетя Валя ставит ему свою отметку, но их у нее не пять, а всего две — «хорошо» и «плохо». Если «хорошо» — проходи, если «плохо»— изволь вернуться к длинному корыту с грязной водой, стоящему у крыльца, и вымыть свою обувку до блеска. Те, кому не хочется пачкать руки, пробуют прошмыгнуть под рукой тети Вали, но сразу испытывают на собственной спине прочность ее метлы, с которой она не расстается точно так же, как часовой — с ружьем.