— Но если вы привыкнете к моему храпу, — продолжал инженер, — мы заживем замечательно. Трое в одной комнате — это почти что трое в одной лодке. Не хватает только собаки.
— Зато есть скрипка, — Иося указал на меня.
— Так ты скрипач? — еще больше обрадовался Яша. — Меня тоже в детстве учили. До полонеза Огиньского дошел…
«Еще один меломан, — подумал я. — Интересно, какой фокус он выкинет?»
Фокус оказался простой. В ту же ночь был мне страшный сон: я лежу на лесной поляне, окруженный стадом медведей. Они ревут так громко, что мои барабанные перепонки чуть не лопаются. Хочу убежать, но боюсь, что медведи меня разорвут. Внезапно поляна разверзается, и я проваливаюсь прямо в ад. Там жарко, страшно и пахнет серой. Я кричу, бегу и — просыпаюсь.
Иося сидел на кровати, как факир, по-турецки подобрав ноги, с головой, обвязанной полотенцем. Одну за другой он зажигал спички, но с «транзитной койки» несся такой храп, что спички гасли.
— Крепко ты спишь, — вздохнул Иося. — А я уже больше часа наслаждаюсь этим духовым оркестром.
— Может, посвистеть? Говорят, помогает.
— Уже свистел.
— И что?
— …! По уху его свистнуть!
И вдруг Иосю озарило.
— Может, сыграешь пару «Упражнений» Шрадика?
— Среди ночи? Ты хочешь, чтобы меня выгнали из общежития?
— А ты тихонечко… пианиссимо… Иначе я за себя не отвечаю.
Искусство требует жертв. Но жизнь порой требует их еще больше. Я достал из футляра скрипку, сел на край инженеровой кровати и начал играть. Никогда больше в жизни я не вкладывал в свою игру столько экспрессии.
Яша храпел и, казалось, еще громче, чем прежде.
Зато Иося уснул. Шрадик действовал на него безотказно.
Пришла моя очередь жечь спички.
Юность без любви — что птица без крыльев. Живешь, но не летаешь, смотришь на звезды, но дух не захватывает.
Ее звали Дорой, и вскоре на этом имени сосредоточилась вся моя жизнь. Она занималась в консерватории по классу фортепиано, и я полюбил фортепиано больше скрипки. Я все забыл и забросил: учебу, друзей, книги. Заря занималась от света ее лица, и ночь обнимала землю, как черные волосы Доры окутывали ее плечи, когда она поднимала глаза к небу и тихо, словно про себя, шептала: «Нет, это еще не моя звезда». Я готов был умереть, чтобы снова родиться — ее звездой.
Как назло, вокруг моей Доры вертелся еще один воздыхатель, хирург из городской клиники. Он был старше меня лет на шесть, и это обстоятельство, как считал Иося, работало не в мою пользу. «Понимаешь, — объяснял мой друг, — эти шесть лет как шесть гирь на чаше весов. Твой соперник — самостоятельный человек с дипломом, со специальностью в руках и твердым окладом. А ты, студентишка, живешь на стипендию. Швах твое дело».
— Как ты можешь? — возмущался я. — Тебя послушать, получается, что главное в жизни — твердый оклад!
— Я не то хотел сказать… Если девушка встречается сразу с двумя, это верный признак, что она приглядывает себе третьего.
— Что-то не пойму твоей арифметики, — прикинулся я, хотя на самом деле Иосина проницательность меня задела. И не потому, что он открыл мне глаза, а потому, что я сам не додумался. И мне захотелось в свою очередь его уколоть. — Что ты понимаешь в любви? Твое дело — процентовки и наряды, бетон и цемент.
Иося побагровел. Он взял со стола пачку «Беломора» и, как обычно, щелкнул по ней пальцем. Но, видно, не рассчитал щелчка: из надорванной пачки выскочили сразу несколько папирос и разлетелись по комнате. Иося не стал их собирать.
— Ладно, — ответил он хмуро, — кто-то должен разбираться и в процентовках. Где уж нам, дуракам, чаи с вами пить?
После первой зимней сессии я уехал домой на каникулы. Целых две недели не видеть ее, не слышать ее голос! К тому же я чувствовал, что Иося был в чем-то прав, и то боялся победы хирурга, то пытался вообразить себе призрачного третьего счастливца. Надо было что-то предпринимать; я решил покорить Дору талантом. Я где-то читал, что несчастная любовь дает импульс к творчеству. Взять хоть того же Генрика Венявского, прославленного скрипача. Он завоевал свою милашку чудесной «Легендой». А я… я сочиню целую ораторию. Нет, лучше симфоническую поэму. С посвящением: «До-ре!» И эти ноты лягут в основу главной темы.
Накупив кучу партитурной бумаги, я приступил к делу. Но вскоре стало ясно, что когда поэма будет завершена, посвящать ее придется уже Дориным внукам. Нет, лучше напишу сонату. Трехчастная соната — тоже крупная форма.
Увы, трехчастная соната свелась у меня к фортепианной миниатюре под неожиданным названием «Ноктюрн пилигрима». Мне не терпелось показать его Доре, и, к несказанному огорчению родителей, я вернулся в Кишинев, не дождавшись конца каникул.
Прямо из общежития я помчался к любимой. Она скучала и явно обрадовалась мне: обняла и даже поцеловала где-то возле уха. Вдохновленный таким приемом, я протянул ей свой опус.
— Тебе, Дора.
— Ноктюрн? Мне? Ты сам сочинил?
Ома села к инструменту и раздались первые звуки посвящения. «До~ре…»