Иоська также знал, что за ним лично следят сразу два бога: еврейский и украинский, потому что отец у Иоськи был евреем, а мать — украинкой. И тем не менее ни тот, ни другой бог не защитили его родителей и маленькую сестренку от злодеев, которые однажды ворвались к ним в дом, вывели отца с матерью и сестричкой во двор и, приставив к стенке сарая, застрелили. Иоська видел все своими глазами. Он успел спрятаться в кукурузе до того, как два пьяных полицая ввалились в ворота. Мама и отец лежали рядом, словно спали. Мама упиралась затылком в стену, ее голова была приподнята, длинные черные волосы колыхались под легким ветерком и рассыпались по ее лицу. Сестренку Иоськи она по-прежнему держала на руках, только еще крепче прижимала к сердцу.
В тот самый день с Иоськой что-то случилось. Так он был здоров как бык, но вот голова… Стоило ему услышать плач ребенка, он пускался бегом и громко выл, как бездомная собака. Злые мальчишки изводили его нещадно: они разнюхали Иоськину слабость, и, сойдясь вокруг, плакали лживыми голосами. Иоська вырывался от них, а они догоняли и дразнили:
Тогда Иоська останавливался, срывал с головы свою фуражку без козырька и начинал изо всех сил бить ею себя по лицу, кусать себе руки и кричать одному ему понятные слова: «Пика-пока, пика-пока!» Мальчишка катались со смеху, а он еще больше входил в раж: «Пика-пока!» Потому-то лицо у него всегда было опухшее и разбитое.
Где же они, эти боги? Куда они смотрят и что видят?
Правда, изредка случалось, что украинский бог нет-нет да и напоминал о себе. На площади, рядом с церковью, торчала единственная в городке колокольня, упиравшаяся в небо позолоченным крестом. Когда там, на звоннице, били на разные лады в колокола, Иоська догадывался, что украинский бог наконец-то услышал его «пика-пока». Тогда Иоська, где бы он ни был, оборачивался лицом к церкви, бухался на колени и истово крестился. Мальчишки не унимались, из расчемканного носа капала кровь, но Иоська ничего не слышал и не чувствовал.
Колокола звенели-надрывались, заполняли гулами все вокруг, и постепенно, как эхо, в Иоськиной голове начинал отзываться им другой перезвон. Эти новые звуки приходили издалека, со сгоревшего хутора, где у самого шляха стояла когда-то покосившаяся, наполовину вросшая в землю кузница. Там работал его отец, коваль Гершко, со своими подмастерьями. Иоська бежал по траве с узелком. Серебристая роса щекотала его босые пятки, и он невольно смеялся. Его звонкий голос сливался с перезвоном молотков из кузни и уносился высоко в чистое небо. Ах, если бы у него были крылья! Он бы взлетел вон к той крохотной пташке, что черной точкой висит у него над головой, и вместе с ней играл бы над зеленой долиной, захлебываясь от радости и восторга. Но нет, жаворонку придется подождать: сначала Иоська отнесет отцу обед. Мама наказывала ему, чтобы он нигде не задерживался: и так она завозилась сегодня с сестренкой. У Иоськи теперь есть сестренка, ее зовут Маричкой. Она еще совсем крошка, но Иоська уже любит ее. Стоит ему поманить ее пальцем и позвать: «Маричка, Маричка!» — и она сразу тянет к нему из колыбельки пухлые ручки. После рождения Марички отец стал приходить домой совсем поздно — Иоська смотрел уже третий сои. Зато по пятницам, в канун святой субботы, он возвращался из кузни, когда солнце только склонялось к закату. В такие дни Иоська садился на плетень и высматривал отца издали. Увидит — бегом домой: «Батько йде!» Через минуту Иоська вылетал во двор с ведром воды в одной руке и куском мыла, завернутым в лист лопуха, в другой. Через плечо у него был переброшен чистый рушник. Отец тем временем уже стаскивал у сарая почерневшую, пропахшую потом в тлеющими угольями рубаху, вешал ее на гвоздь, торчавший из-под стрехи, нагибался и командовал: «А ну, браток, лей помалу!» Иоська старался. Он ловко зачерпывал кружкой воду и опрокидывал ее на подставленную спину, а уж потом начинал лить тонкой струей. Отец своими грубыми заскорузлыми ладонями намыливал шею, тер под мышками, разбрызгивал воду во все стороны и фыркал при этом, как соседский конь: «Фр-р, фр-р!» Иоська обмирал от удовольствия. В хату они входили вместе. Мама протягивала отцу на вытянутых руках чистую белую сорочку со шнурками на груди. Сорочка была субботняя, праздничная, она сама ее вышивала. И вся семья садилась вечерять: отец, нацепив картуз, во главе стола, справа от него — мама с Маричкой на руках, слева — Иоська. Ах, как он любил эти ранние долгие вечера в канун субботы с вкусными запахами украинского борща!
Колокольный звон понемногу затихал в воздухе, и вместе с ним расплывалась, как радужное пятно керосина на поверхности лужи, чудесная картина, которая накрепко врезалась в больную память Иоськи. Он облизывал разбитые губы, словно сохранявшие еще вкус маминого борща. Но слезы, пот и кровь имеют одинаковый вкус, и Иоське Бабаю он был хорошо знаком.