Что сказать? Я был счастлив. Я почти покорил ее. Правда, она не позволила мне слишком много и, с неожиданной силой высвобождаясь из моих рук, говорила рассудительно: «Ты уж как-то слишком горяч… Не торопись».
Через месяц она вышла замуж («Ты его не знаешь, он не местный»).
— Музыкант?
— Ну что ты? Физик-теоретик. Заканчивает аспирантуру. Но музыку он тоже очень любит.
— Особенно полонез Огиньского?
— Что?
— Ладно, я так спросил…
У меня оставалась скрипка, и впереди еще были четыре с половиной года в общежитии строителей.
В городке его знали все, от мала до велика. Матери пугали его именем непослушных детей, как пугают, к примеру, лешим или Бабой Ягой: «Вот Иоська идет! Сейчас он тебя сунет в торбу!» И маленький плакса сразу затихал: прятал лицо в маминых ногах, вцеплялся ручонками в ее платье и даже не смел оглянуться, как будто страшный Иоська Бабай уже стоял сзади, прямо за его трепещущими плечиками, плечистый, весь обросший волосами, с жуткой своей избитой рожей и, конечно, с огромной торбой, куда можно было бы уместить половину местных шалунов.
Настоящий Иоська — полная противоположность тому Бабаю, который рисовался пугливому воображению детей, маленький круглый Иоська в длинной, до пят, шинели, в пыльных изношенных сапогах, в мятой армейской фуражке с отломившимся козырьком, которая придавала ему вид отслужившего четверть века николаевского солдата без кола и двора, заблудившегося в наших днях, — настоящий Иоська слонялся тем временем возле железной халабуды, где продавали свечи, мыло и керосин.
Правда, физиономия у него и впрямь была побита и торба действительно имелась. Тут мамаши детей не обманывали. Однако она была не так велика, как дети себе представляли, — обычная кошелка, с какими женщины ходят на базар. Она болталась у него на левом боку, подвязанная веревкой, как сумка у почтальона, и носил он в ней то засохший поминальный калач, то ломоть черного хлеба с куском брынзы, то пару луковиц или круг колбасы… словом, что бог посылал и сердобольные люди давали. Попрошайкой, боже упаси, Иоська не был, под окнами не ходил и у базарных ворот с протянутой рукой не сидел. Он честно зашибал свою нищую копейку, помогая хозяйкам относить домой жестяные канистры с керосином. Это и был его хлеб насущный — маленькая, впрочем, краюшка. Потому-то его и можно было всякий день видеть у железной будки, где Бер-керосинщик, косоглазый мужичина, весь пропитанный огнеопасным духом, — не дай бог спичку поднести! — продавал керосин, бензин, черные, в трещинах, брикеты хозяйственного мыла, иголки для примусов и слипшиеся от долгого лежания стеариновые свечи.
Само собой понятно, что в летнюю пору Иоське приходилось туго. Другое дело зимой, когда топят печи и у хозяек уходит больше керосина — на освещение и растопку. А летом… летом, случалось, Иоська целыми неделями перебивался с хлеба на квас. К тому же иные хозяйки поумнели: зачем им мучиться с примусами и керогазами, когда в городе появилась такая новинка, как газовая плита, и одного баллона с этим самым газом хватает почти на месяц? Таким уже не приходилось бегать каждый раз к Беру, гробя на это дело полдня, и тем более им не нужен был Иоська с его дюжими руками и ногами, которые были готовы за рубль (старыми деньгами) доставить вам хоть двадцать литров керосина куда хотите, пусть вы даже живете в окраинной махале.
Бер-керосинщик ему однажды сказал:
— Да, Иоська, боюсь, мы скоро останемся без работы.
Иоська почесывал косматый затылок: и кто только его придумал, этот непонятный газ? Кому было плохо, что он, Бабай, мог заработать свою пару копеек? Еще хорошо, что остаются поминки.
Да, поминки не раз выручали его в трудную минуту. И к тому же потом кое-что перепадало. Хоть невелика Иоськина торба, но пару дней можно было прожить. И даже старая цыганка, у которой он квартировал, в таких случаях харчилась при нем. Еда — не деньги, Иоська не попрошайка. Конечно же, нехорошо, когда человек умирает и в мире становится еще пустынней. Не зря Иоська пролил столько слез по чужим людям, но разве он виноват, что они умирают? Там, на поминках, ему однажды объяснил напористый старикашка, что людьми (и, значит, Иоськой тоже) правит бог. Он сидит наверху, на небесах, и сам выбирает, кого прибрать к себе раньше, а кого позже. В божьи дела никто не может вмешаться, даже самый главный министр.
— Бога не проведешь, — твердил старикашка, глядя на Иоську голубыми глазами, потряхивая козлиной бородкой и грозя пальцем, словно именно он, Иоська Бабай, скрывает что-то от бога. — Высоко сидит, далеко видит.
А Иоське нечего было прятать ни от бога, ни от людей. Вот Беру-керосинщику — другое дело. Однажды Бер украдкой влил в большую бочку с бензином пару ведер керосина. Оглянувшись, он встретил изумленное Иоськино лицо, на котором точно было написано: «Что ты делаешь?» Глаза керосинщика злобно блеснули, и он гаркнул: «Пошел вон, бешеная собака!»