Юность. Терпкий бальзам, настоянный на увядшей траве былых поколений, на душистом клею набухающих почек, на пепле и огне…
Однажды Каин сказал брату Авелю:
— Идем разделим между собой мир.
— Я готов, — ответил брат. — Пойдем.
И Авель взял себе скот, а Каин землю.
И пришел Каин к Авелю и сказал:
— Земля, на которой ты пасешь, принадлежит мне.
— Правда, — ответил Авель, — но все, что ты носишь на себе, сделано из шерсти моих овец.
И разгневался Каин, и закричал:
— Паси своих овец в небесах!
Медленно, долго убивал Авеля Каин: он схватил камень, но, не зная, где находится душа в человеке, бил его по рукам и ногам, пока случайно не перешиб ему горло. И умер Авель.
Ефим Риман откинулся на спинку стула и отложил ручку. Перечитал еще сырые страницы.
— Ты пишешь на идиш? Я вижу, тебе пригодились мои уроки…
Стоял жаркий летний день. Солнце висело над разморенной улицей. Беленые стены домов прятались под горячими жестяными крышами. В переулках бродили сонные собаки, прижимаясь к стенам и выискивая местечко попрохладнее. Но зной царил всюду, и они растягивались в пыли и, высунув розовые языки, шумно дышали.
Фимка взобрался на забор в надежде высмотреть кого-нибудь из ребят. Но, как назло, улица словно вымерла.
— Чего ты там развесился? Солнечного удара тебе не хватает?
Из-под старой акации выглянуло сморщенное лицо Шлойме-шамеса. На макушке у него каким-то чудом держалась маленькая черная ермолка.
— Иди сюда, — поманил он Фимку, — здесь хорошо на скамейке. Тень.
«Может, мопасьё даст», — мелькнуло у Фимки в голове, и он спрыгнул с забора.
— Я вижу, тебе скучно, а? — проворчал старик, отгоняя рукой надоедливую муху, которой, похоже, очень приглянулся его красный насморочный нос. — Ты уже ходишь в школу?
— Что значит хожу? — возмутился мальчик. — Я во второй класс перешел!
— Даже так? — чуть ли не пропел шамес. — Отчего же ты книжку не почитаешь? — И он ткнул пальцем в растрепанную старую книгу, которая лежала у него на коленях.
Такого коварства Фимка от Мазая не ждал.
— У меня теперь каникулы, — попробовал он увильнуть. — А в каникулы положено отдыхать от учебы.
— О, теперь мне ясно: ты большой умник! — И шамес оглядел Фимку с головы до ног. На стеклах его очков плясали солнечные блики. — Сядь-ка со мной рядом. Нам давно надо потолковать кой о чем.
Фимка сел с кислой миной, словно ему пришлось съесть зеленое яблоко. «Да, сладкий леденец мне достался, — думал он про себя. — Но поди знай…»
Старик погладил книгу.
— «Алефбейс» ты уже, конечно, учил?
— А что это такое?
Шлойме покачал головой.
— Э-те-те… Сын своего отца — и не знает такой малости. «Алефбейс» — это наша еврейская азбука.
Минуты две он сидел молча, положив ладони на книгу и, как слепой, поглаживая ее морщинистыми подушечками пальцев.
— Ладно, — сказал он со вздохом. — Смотри сюда, умник. Вот эта буква, похожая на птицу, называется «алеф». А-а-алеф!
Фимка всмотрелся: и в самом деле птица. Крылья распростерла — летит. И он прокричал, подражая старому шамесу:
— А-а-алеф!
— Кто говорит «алеф», должен сказать и «бейс», — лицо Шлойме сморщилось еще больше.
Фимка следил глазами за худым, скрюченным пальцем старика и повторял букву за буквой: «бейс», «гимл», «далед»…
— На идиш, запомни, читают не слева направо, а наоборот — справа налево.
— А пишут? Тоже наоборот?
— Конечно.
— Вот это да! — изумился Фимка. — Раз так, выходит, что писать надо левой рукой.
Старик засмеялся. Казалось, маленькая черная ермолка вот-вот свалится с его макушки.
Черные буковки мелькали перед Фимкиными глазами, превращаясь постепенно в рой вьющихся над ним мошек. Он мотнул головой, словно хотел разогнать их.
— Ладно, хватит с тебя на сегодня, — сказал шамес. Он закрыл книгу и потянулся к карману, откуда выглядывал его огромным мятый платок. — Ничего, человек учится уму-разуму семьдесят лет, а мудрость смотрит на него и смеется!
И снова запрыгали на стеклышках его очков яркие солнечные блики.
Фимка с облегчением вздохнул и уже собрался встать, но старик удержал его.
— Твой вздох, — сказал он, — напоминает мне одну историю с ослом.
Фимка навострил уши.
Шамес прислонился к дереву и, пощипывая пейсы, начал рассказывать:
— Один толстяк ехал верхом на осле. «Ой, — думал осел, — когда он уже с меня слезет?» А толстяк тем временем думал свое: «Кончится ли когда-нибудь эта ужасная тряска? У меня все кости болят!» Добравшись наконец домой, оба с облегчением вздохнули, и трудно было понять, кто из них больше радовался: хозяин или его осел. А ты как думаешь, умник?
И старик захихикал, прикрывая ладонью беззубый рот.
В тот далекий летний день старик Шлойме вытащил из кулька, словно волшебник, единственную святыню, которая у него была, — бессмертную птицу Алеф, — и отдал ее Фимке. Но ребенок остается ребенком: он видел в своей подставленной ладошке лишь то, что желал увидеть, — засахаренную «мопасьёшку», которая уже начала подтаивать на солнце и сама просилась в рот.
— Алик, ты хотел бы учить идиш? — спросил как-то вечером Фима.
Алик сидел за столом и что-то читал.
— Идиш? Почему вдруг идиш?
— А почему бы и нет?
— По правде сказать, не вижу резона.