Соседа этот вопрос нисколько не удивил. Мизинцем, на котором поблескивал широкий золотой перстень с камнем, он провел по щеточкам усов, словно хотел убедиться, что они на месте.
— Тридцать рублей, говоришь?
— Ну да. Я на днях верну… обязательно!
— Естественно. Если одалживают, приходится возвращать…
Он это сказал таким тоном, что до Бенчика не сразу дошло, шутит сосед или говорит серьезно.
— А зачем, если это не военная тайна, тебе нужны именно тридцать рублей?
Бенчик воспрянул.
— Понимаете, Лев Аронович, для телескопа, который я сейчас делаю, мне не хватает одной специальной линзы. А в Москве, говорят, они есть. И как раз завтра туда летит мой однокурсник. А у меня, представьте, ни копейки…
— Что вдруг телескоп? — перебил сосед.
Глаза у Бенчика загорелись. Он забросил ногу на ногу и, размахивая руками, стал объяснять Льву Ароновичу суть своей идеи:
— Вы, наверно, читали… Скоро к Земле должна приблизиться комета Галлея, а это бывает один раз в семьдесят пять лет. Вокруг нее всегда куча слухов и басен, суеверные люди даже впадают в панику. Но все это чепуха! На самом деле комета Галлея дала ученым возможность сделать несколько фундаментальных открытий… — Бенчик чувствовал себя в своей стихии. — Благодаря ей были подтверждены Ньютоновы законы механики. Она вдохновила английского фантаста Герберта Уэллса на роман «В дни кометы»…
Бенчик мог бы очень долго рассказывать о комете Галлея и о своем телескопе, но сосед прервал его:
— Все это хорошо — комета, планета! Одного не пойму: тебе-то какое дело?
— Как, Лев Аронович? — не понял Бенчик. — Ведь комета — редчайшее явление. Раз в жизни бывает!
— Ну так что же? По-твоему выходит, что каждый человек должен обеспечить себя телескопом и забыть обо всем на свете. Ай, Бенчик! Умный с виду парень, а занимаешься всякой ерундой: бегаешь, суетишься, теряешь время… и все ради чего? Тысячи людей прожили век спокойно без твоей кометы!
Бенчик сидел как побитый — рот открыт, глаза моргают.
— Ты ведь уже не маленький: студент, можно сказать, самостоятельный человек, а голова у тебя забита детскими фантазиями. Телескоп, Уэллс, Ньютон… К чему все это? Честное слово, ты сам убедишься, телескоп — не больше чем дорогая игрушка, которая тебе быстро надоест.
Лев Аронович выкатился из кресла, сунул короткие руки в карманы пижамной куртки и стал расхаживать по комнате.
— Вот ты просишь тридцатник. Я тебе его, конечно, дам. Но поверь мне: с твоей головой, с твоими золотыми руками ты мог бы каждый день иметь больше. Говорят, ты не берешь с соседей денег за работу. Очень красиво с твоей стороны, хотя, по правде сказать, лишняя копейка никогда никому не мешает. Купил бы себе приличный костюм, а то и сберкнижку завел бы…
У серванта, заставленного хрустальными фужерами и вазами, Лев Аронович на минуту остановился. Открыв стеклянную дверцу, он осторожно вытащил на свет фарфоровую статуэтку — китайский император, обложенный со всех сторон пуховыми подушечками, восседал на своем троне.
— Знаешь ли ты, Бенчик, что это за вещь?
Глаза у пего горели, точно так же, как у Бенчика минуту назад, когда он рассказывал о комете.
— Настоящий китайский фарфор!
И Лев Аронович легонько щелкнул пальцем по макушке императора.
— Ты только вслушайся в этот звук, в этот звон! Чистейший си-бемоль!
От удовольствия его лицо еще больше округлилось.
— А сколько, ты думаешь, эта штука стоит? Хе-хе… Я не настолько богат, чтобы покупать дешевые вещи.
Он любовно осмотрел императора со всех сторон и продолжал:
— Ты знаешь, я играю в ресторанном оркестре. Может быть, это звучит не слишком гордо, и ты мне сочувствуешь и полагаешь, что мне хуже, чем моим коллегам из симфонического оркестра, которые воображают себя большими виртуозами. Ха! Пускай я простой лабух, но того, что я зарабатываю в одну неделю, им не увидеть за целый месяц.
И он снова щелкнул императора по макушке.
— Человек, друг мой, как муха. Он летит туда, где слаще…
Странные вещи происходили с Бенчиком. Именно в то мгновение, когда Лев Аронович заговорил о мухе, он вдруг почувствовал, как его тело постепенно отделилось от кресла и всплыло в воздух, словно земное притяжение потеряло власть над ним. Он попытался вернуться на место, чтобы сказать соседу, что тот неправ и что если бы Джордано Бруно, Галилей или тот же Ньютон рассуждали таким образом, то человечество… но тут Бенчик ударился затылком о потолок, и ему сразу стало ясно, что эти душеспасительные разговоры ни к чему бы не привели. «Он меня все равно не поймет, — думал Бенчик, потирая ушибленное место. — Мы живем в разных измерениях…» И чем больше сосед говорил, тем дальше Бенчик удалялся от него. Все эти шикарные дорогие вещи, которые окружали Льва Ароновича, выглядели теперь в глазах Бенчика фантастически маленькими, как если бы он смотрел на них в трубу телескопа, но только… с обратной стороны. Бенчик даже представил себе, что если щелкнуть соседа по его круглой, тщательно зализанной лысине, то послышится тот же самый чистейший си-бемоль. От этих мыслей Бенчик отяжелел и снова опустился, страдая, в большое мягкое кресло.