Лев Аронович всего этого даже не заметил. А может, и заметил, но не придал значения, потому что он, Лев Аронович, считал, что такие полеты для Бенчика — состояние естественное. Он осторожно вернул в сервант фарфоровую фигурку, поправил рядом с ней хрустальную вазу, а потом, став к Бенчику спиной, надолго завозился с маленькой инкрустированной шкатулкой. Вытащив оттуда три красные купюры, он заметил с улыбкой:
— Я в твои годы, Бенчик, тоже мечтал, витал в облаках… пустое дело. Пользы — как от козла молока. В жизни, запомни, все по поговорке: кто платит, тот и заказывает музыку.
И, пошуршав бумажками, он протянул их гостю:
— Держи…
Бенчику оставалось только взять их. Почему же он этого не сделал?
И сказал один мудрец другому:
— Всему свой час, и время всякой вещи под небом.
— Что же вы хотите этим сказать?
Васька с трудом приоткрыл глаза и сразу наткнулся взглядом на угловатый серый булыжник. Теперь этот камень мирно лежал на земле рядом с ним, но еще минуту назад… Кровь упрямо текла из раны, сбегала по крутому круглому лбу тремя липкими струйками, которые сливались на кончике носа и каплями падали на грязный снег, расплываясь темным пятном.
Васька попытался приподняться: надо бы уползти подальше от проклятого места, но боль вцепилась в него собачьей хваткой и еще сильнее прижала к промерзшей земле. Булыжник завертелся, закружился, и Васька начал проваливаться в черную сырую яму…
Матери своей Васька не знал — его оторвали от соска почти слепым. Зато настоящей матерью стала ему белая, с синей каемкой миска. Он навсегда запомнил, как его впервые тиснули мордочкой в молоко, которым он тут же поперхнулся. Едва справясь с дыханием, он отполз в сторону, но кто-то большой и сильный схватил его за загривок и опять стал топить. Уже решив, что пришел конец, Васька обреченно высунул свой розовый язычок и невзначай лизнул молоко.
Нет, жизнь вовсе не собиралась его покидать. Наоборот, изо дня в день она все больше укреплялась в нем. А силу, чтобы жить, котенок черпал из той самой мисочки с синей каемкой, которая поначалу так напугала его.
В первый раз услышав свое имя, Васька и ухом не повел: пустой звук, не больше, им сыт не будешь. Но когда вслед за этим ему сунули под нос уже известную миску и сказали: «Васька, глупенький, ешь!»— тогда до него сразу дошло, что Васька — это он и никто другой.
…Стало темнеть. Вечер торопливо окутывал землю сумрачным одеянием. Сюда, на свалку, ночь спускалась с особой охотой, безжалостно разгоняя собак и кошек, давно забывших, что такое крыша над головой. Даже голод в эти часы не мог удержать их среди заиндевелых колючих куч мусора и отбросов — так страшно становилось здесь с наступлением темноты.
Раненый еще долго не приходил в себя, одиноко блуждал в своих кошачьих видениях между тем и этим светом, между прошлым, которое точно за хвост тянуло его назад, и будущим, смутно мелькавшим где-то впереди загадочным белым мотыльком.
В доме, где он прежде жил, ему больше всего нравилась кухня. Стоило хозяйке войти туда, как Васька вскакивал и начинал путаться у нее в ногах, тереться о подол халата своей гибкой гладкой спинкой. Посылая наверх настойчивые гипнотические взгляды, он нетерпеливо ждал минуты, когда хозяйка наполнит, наконец, его миску чем-нибудь вкусненьким. Васька уже хорошо знал по опыту, что со стола и из рук хватать нельзя — добром это не кончается.
Один случай запомнился ему на всю жизнь.
Хозяйка тогда отлучилась с кухни, оставив на столе увесистый кусок говядины. Ваське только того и надо было. Прыжок — и он на столе. Еще прыжок — и он снова на полу, но уже с богатой добычей в зубах.
Много дней его преследовал крик хозяйки: «Вор! Разбойник! Дармоед!» Глаза его при этом косились на веник, стоявший в углу, а хребет начинал противно чесаться.
А какие на кухне раздавались удивительные звуки! Они его всегда дразнили и притягивали. Стоило Ваське краем уха услышать щелчок ручки холодильника, и он уже знал: самое лучшее, что может произойти дальше, связано с этим аппетитным щелчком. А как вкусно дребезжат кастрюли, звенят чугунки, как скворчит на огне сковородка! Особенно нравился ему прерывистый посвист ножей, когда хозяйка точила их друг о друга, прежде чем разделывать курицу. Спинка его сама собой выгибалась от удовольствия, хвост вытягивался свечкой — только самый кончик чуть покачивался, будто язычок пламени. Глаза становились похожими на маслянистые оливки.
О запахах и говорить нечего. Васька их различал на любом расстоянии, хоть в дальней комнате, хоть на балконе, бодрствуя или во сне.
Больше всего на свете он любил рыбу. Красивые рыбешки из аквариума в счет, конечно, не шли — ими было приятно любоваться, впрочем, не натощак. Любил он ту рыбу, которую хозяйка приносила с улицы в полиэтиленовых пакетах. Правда, коту перепадали только потрошки да жабры, но и они казались ему удивительно вкусными.