— Откуда же дошли до нас эти легенды, если на протяжении тысячелетий мы, как призраки, блуждаем по космосу? Ты знаешь, я долго рылся в исторических хрониках, но мои поиски обычно заканчивались ничем. И все-таки однажды, листая одну древнюю рукопись, принадлежащую к Эпохе Ностальгии, я натолкнулся на упоминание о пришельцах, посетивших Голубую планету. Они, писалось там, подружились с племенем пастухов, а потом и породнились с ним. Их потомки будто бы и положили начало нашим странствиям.
— А зачем же им понадобилась эта миграция в космос? Для какой цели?
— Видимо, они хотели сохранить новый род и не были уверены, что он уцелеет на Голубой с ее бесконечными войнами.
Ра сидел ошеломленный. Ему нелегко было разом охватить то, что рассказал Рош. Всем своим существом он, может быть впервые в жизни, ощущал, как слабы и беспомощны его братья по племени Странников, затерявшиеся в этой огромной таинственной Вселенной.
А ковчег несся дальше по бескрайним водам. В каюте Нояха вдруг отделился от переборки лоскут тьмы: большой ворон с чугунным клювом и круглыми, морковного цвета глазами шагнул в озаренный свечой круг.
— А, это ты, Мудрец, — сказал Ноях.
Мудрец — так звали старого ворона, единственного на ковчеге холостяка, — воистину был мудрецом. На своем птичьем языке он давно уже не разговаривал: то ли забыл его, прожив несколько столетий среди людей, то ли считал ниже своего достоинства говорить с обычными воронами. Он владел человеческой речью, но из многих тысяч слов от него можно было услышать только два: «Кара» и «Жертва». Ими он и обходился почти всю свою жизнь.
Мудрость Мудреца заключалась в том, что он употреблял их всякий раз кстати, то как бы жалея о приносимых человечеством «жер-р-ртвах», то призывая на его голову новые «ка-р-ры». Это его, Мудреца, Ноях выпустил на сороковой день из ковчега, надеясь, что, может быть, старый ворон вернется к нему с доброй вестью. Но тщетны были ожидания. Ворон прилетел ни с чем.
— Ну, Мудрец, что ты сегодня скажешь?
Ворон расправил крылья, вытянул шею и, сверкнув своими морковными глазами, прокричал во все горло, как петух среди ночи, оба роковых слова: «Ка-р-ра! Жер-р-ртвы!»
— Да… наказаны все мы, — подтвердил Ноях.
Затаившаяся боль вдруг вырвалась из его груди:
— Но почему? Почему тьма взяла верх над светом? Еще в первый день, когда господь создавал мир, он сразу отделил свет от тьмы и увидел, что свет хорош. Как же он допустил, создавая человека, чтобы свет и тьма в нем снова смешались? Что ты молчишь, Мудрец?
Ворон наклонил голову набок и шельмовски подмигнул Нояху: я, дескать, знаю, но тебе не скажу.
— Да, — заключил Ноях, — мешок с моими вопросами не полегчал, а сами они стали со временем горше. Где искать ответ? И есть ли он вообще?
И снова напомнило о себе томительное чувство: что-то он забыл там, на погибшей земле.
Ноях стащил через голову шнурок с кожаным мешочком, в котором хранил у сердца горсть земли. Развязав тугой узел, он высыпал ее на ладонь. Что бы сказали его сыновья, увидев отца с горсточкой праха на ладони? Неужели и это для них пустяк, малость?
Щепоть земли — частица исчезнувшего мира, где остались под водой могилы всех его предков, от Адама до Лемеха. До последнего дня Ноях упорно возделывал клочок земли. Поле давало ему силу для жизни, а он поддерживал жизнь поля. Он — и земля. Они слились в одну плоть с единой душой, и душа эта вобрала в себя историю предыдущих поколений, их язык, обычаи, опыт и уклад. Неужели Потоп уничтожил все это?
Нет, не в каюты, не в клети, не в клетки должен был он заглядывать, надеясь отыскать это «что-то», а прежде всего — в себя. Сохранил ли он хоть глоток того первого вдоха, которым творец оживил Адама и сделал его человеком?
— Ах, Мудрец, Мудрец, — сетовал Ноях, — если бы мы чаще заглядывали в себя, не случилось бы то, что случилось. Сыны Неба прилетели и улетели, но мы-то — мы были здесь!
Он всматривался в горсточку земли, которая все больше напоминала ему золу, и вдруг понял, что воды Потопа разделили надвое его душу и та часть, которая была повязана с прежним миром и с прежней жизнью, навсегда осталась там: земля не отпустила ее, приняла в свои недра, как трясина из его сна.
Он подошел к узкому отверстию, прорезанному в кровле ковчега, в последний раз прижал землю к сердцу и выбросил ее в темноту жестом отпущения, словно хотел развеять по водам этот прах, этот пепел — все, что оставалось у него от былой жизни.
Прежде чем погасить свечу, он снова провел рукой по столбу с зарубками, прощупывая подушечками пальцев каждую отметину. Они складывались в длинную вертикальную строку, кратко излагавшую историю Потопа.
Серебряные звуки, доносившиеся из Успокоителя, напомнили Ра те часы, когда в астролете «Байс» собирались у Оазиса юноши и девушки его поколения. Девушки пели: