Ступени ночи полностью

Агурцане Лон-Йера был посвящен писательскому труду и самому себе. Без семьи и друзей, один, словно камень в пустыне, без обычной рутины жизни и внезапных волнений. Без роскоши светлого утра и вечернего тепла, когда приходит черед лечь в чистую постель, без полудня, предназначенного для обеда, или полуночи, в недрах которой дремлют демоны. Однообразная жизнь равнинной реки. Освобожденный от телесных страстей, выхолощенный от желания обладать, он жил с большим клубком мечтаний, которые позволяли прожить наслаждение, а богатство осуществить в полной мере – в мыслях…

В такую жизнь верил Лон-Йера.

А может быть, в этой комнате на вершине мира он просто прятался?

От кого?

Теперь, когда, пренебрегая временем, он нанизывал десятилетия, слоно рыб на намасленном шнурке, ему верилось, что его мир будет существовать, пока не истечет его время и пока он не сделает последний Богом предопределенный шаг.

Его покой. Осуществление мечты. Триумф в жизненной борьбе.

Но так было не всегда.

Одаренным писателем он был с детства. Мать научила его складывать и красиво выписывать слова, а отец, в душе искатель приключений, которого жизнь поместила в деревянный барак торгового агентства, взял мальчика на работу, когда тому было шесть лет. Лон-Йера был неразговорчив. Говорил он мало, часто бессвязно и заикаясь, но когда он садился за письменный стол и брал перо в руку, то, что он писал, и вся аура вокруг него, его улыбка, утонченные движения, даже его взгляд, пока он смотрела в окно и гнался в необозримой дали размышления за каким-нибудь подходящим словом или описанием, превращалось в сияющее золото и становилось волшебством. Невероятная красота фраз, ритм согласованных римских и арабских цифр, уважительный тон обращения и предельность благодарности, вылитая в строки стихов – все это, поддержанное изумительным, самолично выдуманным и в совершенстве постигнутым каллиграфическим почерком, наполняло лежавшие перед ним бумаги.

Первые деньги – барселонский флорин – Лон-Йера заработал, когда писал письма многочисленным отцовским кредиторам и должникам в торговле шелком и эрдельским лесом, которую тот успешно начал в дополнение к почтарским обязанностям. Эрдельский лес ценился, а река Тиса была хорошим путем для поставки бревен к Бечкереку, а оттуда в Будапешт, Пожонь, Вену.

Агурцане Лон-Йера имел возвышенный, неотразимый стиль обращения к адресатам – серьезный, но без угроз, – который обеспечивал регулярность уплаты рассрочки или долговых процентов, а с другой стороны терпение – в искренних письмах без излишней лести – тех, кто требовал с его отца определенные суммы денег.

Его родителями были Усмана Лон и Франциско Альваро Рикардо Йера и Ортега, которых запретная любовь заставила спешно покинуть родную Иберию. Она – мавританка, он – еврей, совершенная пара для осуждения инквизицией и меча католических королей Изабеллы и Фердинанда. Их ночное бегство из Севильи в населенный квартал Новая Барселона, что был частью города Бечкерека на реке Бегей в Банате, о котором они никогда прежде не слышали, стал единственным возможным решением.

Но равнинная земля меж реками была местом не для них.

Солнце и сухой воздух Иберии были далеко от чумных болот Баната. Хрустальное утро на просторных площадях заменили утренние туманы и вечера, полные насекомых.

Черная повозка каждый день отправлялась из центра города до все гуще населенных городов теней – кладбищ за городскими воротами, расположенных в неопрятных рощах акаций за лесистым плоскогорьем.

Усмана и Франциско, больные туберкулезом, выкупили для себя места. Был месяц март. Только что прекратились дожди.

Агурцане Лон-Йера остался один и, как говорилось, на улице.

Ему было двенадцать лет, и он владел неповторимым ремеслом.

Делом, которое все чаще требовалось одиноким людям из Каталонии, Умбрии, страны басков.

Лон-Йера умел писать. Умел, зная тайные сочетания знаков, почувствовать волшебство и сложить слова в строки истории, которые время отнимало у людей.

Однажды утром, в разгар подготовки наемников к осеннему походу армии, он поставил свой маленький раскладной деревянный столик и несколько склянок с чернилами различных цветов у рыцарской палаты в Новой Барселоне, сел на табурет, покрытый малиновым плюшем и – ждал.

– Чего тебе здесь надо, слюнтяй? – спросил его Джованни Баттиста Кастальдо, выйдя из сырого двора для упражнений. О нем молодому писарю давно было известно, что тот – черствый, бездушный, отъявленный вояка.

– Если хотите, я напишу ваше жизнеописание, почтенный витязь, – ответил Лон-Йера с неприметной улыбкой.

– De que diablo esta voce a rir[10], – выкрикнул нетерпеливый неаполитанец громко, так, что все на площади остановились посмотреть, что происходит под сводами арки.

Мальчик посмотрел на него без малейшего страха в глазах и ответил:

– Господин капитан, деловой человек никогда не смеет быть в дурном настроении…