В предвечерний час, когда Стефания возвращалась с долгой прогулки в бархатную печаль своих пустых комнат, она тихо молилась, прося мира и Божьего заступничества, которое будет подарено тем, кто – она верила – однажды вернется. Затем она снимала с собя всю одежду и так стояла нагая в молочном свете свечей, под взглядом
Ее тело было совершенно. Тело Афродиты. Оно никогда не выдало бы ее настоящий возраст.
Так жила Стефания Релин, не чувствуя будущего и веря, что однажды обретет покой вдали от людей, что упорно собирают ложь, складывают листки лести, осуждают и обманывают своих друзей.
Полночь наступала внезапно страшным голосом печальных колоколов, отдавалась по неживым переулкам, над которыми бодрствовало звездное зимнее небо.
Тогда, по этому знаку, в тот миг Стефания призывала своего любовника –
Христифора или
другого, юного,
Ивана Кенджелаца,
героя одной ночи,
чтобы он защитил ее от всякого зла.
Потом она ложилась в постель, покрытую пурпурным шелком, – в тот миг,
– Наша жизнь была всей жизнью… Наша любовь была запахом любви… – шептала Стефания, отправляясь в туман сновидений.
И хотя никого, кроме меня, не было в комнате, я обратился к кому-то и все расспрашивал о том безвозвратном: как его вернуть и как его забыть.
– Пожар! – слышалось со двора и с улицы и, раскатившись по пустым комнатам, вернулось: – Пожар!
Я почувствовал, как мне тесно, холодно и печально, кто-то пел в комнатах. Казалось, что в комнатах кто-то есть. И вдруг что-то горячее захлестнуло – и моя комната вспыхнула.
И в огне мне сделалось весело.
Я подумал:
«Только бы мне проснуться, я найду огромный дом, найду ту тесную комнату и подожгу ее».
– Отчаяние – мое вдохновение. Единственное, – сказал Агурцане Лон-Йера, пока трепещущий огонь газовой лампы, закрытый в стекле в форме груши, подпрыгивал, поднимался и уменьшался, плясал, подстегиваемый неведомым ритмом.
Лон-Йера сидел за небольшим деревянным столом, половина которого была освещена слабым светом свечи. Он смотрел сквозь открытое окно в таинственную глубину зимней ночи и представлял себе далекие огни, разноцветные, холодные, зеленые и синие, оранжевые, невиданные прежде в пору пламени, – то были огни яркие, слово кто-то с другой планеты искусно развесил их на бескрайнем ночном небе или словно они появлись там из времени, которому еще только суждено наступить.
Усталое лицо Лон-Йеры было покрыто морщинами, темное, словно изюмина, растрескавшееся и сухое, как русло реки, которая протекала когда-то прямо под его окном, по улице Вишневого цвета.
Дома в горах, дома в городе. В равнине бескрайной, на каменном утесе над белым и
Лон-Йера долго не покидал своего заповедного места, только взглядом переступая через окно в некий воображаемый мир.
– Придавать снам слишком большое значение, в конце концов, означало бы придавать слишком большую важность чему-то, что отторглось от нас самих, что установилось в реальности наилучшим возможным образом и тем самым утратило абсолютное право нашего обхождения с ним с особым вниманием, – цитировал Лон-Йера какого-то писателя. – И все же мои сны сейчас – это моя жизнь, ибо ничего другого нет в этом потрепанном мешке.
Его жизнь наконец сделалась такой, какой он задумывал ее годами, с самого раннего детства, со времени, когда долгими дождливыми декабрьскими ночами он научился держать перо и макать его в чернила. Другие мальчики представляли себя храбрыми и умными полководцами (они становились пушечным мясом), ловкими купцами (чья душа в конце концов оказывалась в пламени зависимости от мелкого обмана и боязни мытарей), изворотливыми, льстивыми и жизнерадостными адвокатами (превратившимися в выдающихся военачальников бесстыдства), а он мечтал стать писателем. Этого он хотел всегда. Этим он и сделался.
