– Если меня убьют за веру, я ничего не смогу поделать. Сам Христос страдал за веру, так нас учили. Причина найдется всегда: одним мешает венгерское имя, другим немецкая фамилия, третьим сербское происхождение, а всем – имущество и богатство. Да будет так. Ничего у меня нет, я беднее, чем они думают. Деньги никогда не могли возместить мою душевную нищету. Не говоря уже о боли. Я и так ничего не прожила. Никакой жизни. Без страсти, без взаимной любви. Одна ночь страсти приносила долгие годы печали. Десятилетия одиночества и пустоты, – говорила Стефания.
После той ночи, после той кровавой ночи на городской площади в самом деле ничто больше не было важно.
Только Иван Кенджелац.
– Когда он овладел мной, напряженный и сильный, я думала, что сгорю в этой страсти, – я совсем не могла сопротивляться, участвовать, а он не чувствовал, как обмерло мое тело, но своей юношеской энергией придавал ему желание, превращал в крепкое и податливое…
– Это мой первый раз, госпожа Релин, – проговорил юный Иван Кенджелац, прежде чем оставить свой теплый след в глубине ее
Стефания исчезала в бездне наслаждения.
Она не сказала ничего. Сокрушенная. Бессильная.
Потом они лежали на полу и курили одну трубку на двоих. Опиум, который Стефания сохранила для дней боли.
– Тем утром мы снова были близки. Нежно, словно в облаках. Он вел меня, любовник, созревший за одну ночь, к вершине наслаждения, воспаляя мою кожу сухими губами, гибкими пальцами, что касались самых сокровенных мест моего удовольствия, дыханием, что стирало следы сопротивления. Я умирала и оживала, громко стонала и тихо бранилась, умоляла, заклинала, пыталась вывести его из себя, чтобы он был груб, пыталась умереть… – вспоминала Стефания.
Потом она уснула. Словно оглушенная. Казалось ей, будто целый век прошел в этом сне без снов…
Несколько дней спустя ушел Иван Кенджелац.
Утро стояло жаркое, липкое и мерзкое, прошедшая ночь была полна мух и отвратительного смрада человеческих отбросов и свернувшейся крови. Иван стоял нагим у окна и смотрел на площадь, откуда доносился запах гари. Запахи смерти блуждали по улицам. Замирали под кронами деревьев. По площади еще были разбросаны трупы.
– Мне нужно идти, госпожа Релин. Будет инквизиция. Меня будут искать из-за столкновения с полицией. Я не хочу неприятностей для вас, – сказал Кенджелац. Тело его было покрыто волосами, и Стефания, глядя на него, в то время как он стоял спиной к кровати, в которой она лежала, впервые заметила, что в низу спины у юноши виден нарост длиной около дюйма, наподобие хвоста…
В 1848 году рай превратился в зловонную клоаку.
Город задыхался в жуткой вони, покрытый пеплом.
– Я вернусь, госпожа Релин. Обещаю, – сказал, выходя из квартиры, Иван Кенджелац. Она молчала. Часы пробили полдень.
– Больше я его никогда не видела, – сказала, словно оправдываясь, своему отражению в зеркале Стефания Релин.
Но она верила, что где-то, хотя бы в кратком сне, встретит его, хотя и знала, что ему нет места рядом с Христифором, поскольку Кенджелац принадлежит к породе хвостатых людей, вспыльчивых и храбрых, которые умирают девять раз.
Однажды ночью, когда та предшествовавшая ночь страсти была всего лишь еще одним пожелтевшим листом воспоминания, в дверях ее квартиры появился Аладар Пальфи.
Ее давний ухажер.
Некрасивый, толстый человек. Богатый землевладелец.
Грубый с поденщиками, подхалим при всякой власти.
Он стоял у ее дверей, прямой и улыбающийся, окрыленный входом в город венгерской армии, которой командовал тимишоарский великий жупан граф Петар Чарноевич.
Аладар Пальфи расспрашивал об Иване Кенджелаце, поскольку
Аладар Пальфи хотел защитить Стефанию, так как жестокий граф Чарноевич и его судьи не имели милосердия ни к повстанцам, ни к тем, кто их поддержал после поражения революции, скрывал их и заботился о них.
– Пальфи, это поистине глупый способ опять прийти к моим дверям и неприятно меня беспокоить, – сгрубила Стефания.
– Я думал… – попытался оправдаться Аладар.
– Его здесь нет, – резко перебила его Стефания.
Она хотела закрыть дверь, но в тот миг
