Я не хочу, не могу, мне стыдно, мне больно... Нет, не то, что я лежу на смех всем: к тому, что надо мной смеются, мне тоже не привыкать. Но моя страшная тайна... Ведь они все, все-все, все до одного видели мои ужасные "трико".
Господи, ведь Он тоже среди них! Он так прекрасен, что я боюсь даже взглянуть в Его сторону, а если случайно попадаю, то теряю дыхание, вот какой Он красивый. Он такой светлый, что глазам моим больно смотреть на него. Боже мой, как я Его люблю! Уже целых два года, с самого третьего класса.
Господи, если ты есть, умоляю тебя, сделай как-нибудь, чтобы Он не заметил! Пожалуйста... Но ведь это вздор, бога нет, об этом все знают в нашей стране.
Бога нет, поэтому мой возлюбленный, - ах, как мне нравится это красивое, полное поэзии слово "возлюбленный", могу повторять его без конца, - мой возлюбленный, конечно, видит. Вот ведь Он, стоит прямо передо мной. Неужели тоже смеется? Пусть, пусть смеется, тогда я буду знать, что Он не стоит моей любви. Пусть Он засмеется, и я моментально разлюблю Его. Но Он серьёзен. Даже пичужка Пуська, которую не рассмешить никогда, даже она смеется сейчас. Не смеется только Он, один-единственный Он.
Он, конечно, умнее их всех. Ему не смешно. Ему противно. Это я со своими несчастными штанами противна Ему. Я и не заслуживаю от него ничего другого. Разве Он может полюбить меня? Меня, самую уродливую. Меня, самую толстую. Меня, над которой постоянно насмехаются все.
Я смотрю на мир снизу вверх. Над поверженной мной развеваются кудряшки, косички, бантики...
А Женька-Бегемот бегает вокруг оживленный. Он всегда в отношении меня старается усерднее других. Хотя, казалось бы, должен понимать: ведь из мальчишек самый толстый - он. Но он почему-то презирает меня больше всех. Похоже на карлика в стране великанов, который ненавидел Гулливера, оказавшегося еще меньше, чем он сам. Я где-то читала, что это психология вассала, который дрожит перед своим сеньором, зато не упустит возможности пнуть раба.
Значит, это Бегемот незаметно убрал мой стул? Нет, на этот раз постарался кто-то другой. Мне-то Женькины штучки, самые изощренные, самые обидные, давно известны. Потому-то я с Бегемота все время глаз не спускала. Он никак не мог стащить мой стул.
Я медленно поднимаюсь на четвереньки, неуклюже оправляю юбку. Лучше всего было бы умереть сейчас на месте, может быть, тогда бы они, наконец, сжалились надо мной. Или хотя бы грохнуться в обморок... Но нет, даже такого оборота мне не положено в этой жизни... Почему-то я должна домучиться до конца.
Встаю. Оглядываюсь. Позади трепещет от восторга Нюська Каргова. Прямо светится от счастья. Значит, она.
Нюська Каргова, единственная девочка в классе, которая еще беднее меня. У нее мама вообще горькая пьяница.
Мальчишки однажды сфотографировали Нюськину маму, в непотребной позе валявшуюся в канаве. А фотографии пустили по кругу. Это был первый и последний раз, когда над Карговой смеялись. Она ведь даром, что тупая, всем показала Кузькину мать.
Они теперь все с ней носятся, с уроками помогают, подкармливают, даже дают напрокат свои вещи. Не потому ее боятся, что Нюська спортсменка, а потому, что у нее старший брат - хулиган, целыми днями болтается со своими дружками в центральном парке. Перед их компанией не только наш класс дрожит, перед ними весь город трясется от страха.
Неужели можно так сильно ненавидеть человека только за то, что он толстый? Или бедный? Или еще, ко всему прочему, еврей. Оказывается, да. Вполне. И называть специальным, ужасно противным, похожим на жгучий плевок словом, - "жид".
Значение объяснила мне тогда еще живая Муся. Я ринулась было наградить, не хочу повторять чем, в ответ соседскую Людку, которая выкрикнула мне эту гадость за то, что я пожалела побитую ею собачку. Тетя, случайно оказавшаяся свидетельницей сцены, ужаснулась, отвела меня в сторонку и почему-то полушепотом рассказала, что жиды - это, наоборот, именно мы: я, мама и тетя Муся. Только так говорить некультурно.
В первом классе про евреев выяснилось все остальное. Оказывается, евреи - самые плохие люди в нашей стране. Когда они ведут себя совсем плохо, вот тогда их разрешается называть некультурно: "жидами". Во-первых, они хитрые, во-вторых, богатые, в-третьих, едят советский хлеб. Все это я узнала в первую же неделю в школе, а потом каждый раз прибавлялось что-нибудь новое. И так по сей день.
Правда, кое-что мне не ясно до сих пор. Например: разве все остальные не едят хлеба? И если евреи богатые, то какие же мы с мамой евреи? А Муся точно сказала: мы все трое. Что же касается хитрости, коварства, то тут, я думаю, та же Нюська Каргова любому еврею, не только мне, даст фору в сто очков. Не говоря уже об остальных обвинениях.
Да только что это такое - евреи? Ну хоть убейте, все равно не понимаю, даже если я тысячу раз - да!
На самом деле меня ненавидят не только за то, что я кто бы то ни было. Они говорят, я заносчивая. Но ведь я вовсе не заношусь, я просто их не понимаю.