Серж всё рвался вперёд, но я схватила его и держала изо всех сил. Он отбивался, но отец толкнул его ко мне, а Вадим успел с гордостью кивнуть на мою маму: - Это она добилась! Вы пока остаётесь. Оба!
- Да не хочу я оставаться! - возражала я.
- Мало ли, что ты хочешь! - запальчиво ответствовала Муся. Даже там моя тётка не изменилась.
- Ещё встретимся, - пообещал Вадим. - Потом всё поймёте. Возвращайтесь.
Внезапно, всю меня охватил трепет, который, постепенно материализовываясь, стал превращаться сначала в частые, все более сильные, все более учащавшиеся вибрации, а в конце - в озноб всего тела.
Мы с Сержем лежали на софе в его квартире, плотно прижавшись друг к другу, обоих нас била крупная дрожь.
- По крайней мере, я теперь понял, почему всякие ведьмовские шабаши сопровождались оргиями, - сказал Серж.
- Здрасьте, - отозвалась я. Кто о чем.
- Нет, правда... Точно, с чем-то секс связан, чего мы еще не знаем.
- А что мы вообще знаем? Я хотела сказать, что мы знали до сих пор? Бредем по жизни, как слепые котята, думаем о деньгах, о благах, черт знает о чем, а ведь совсем не то все, не то. Боже мой, а ведь раньше мир казался таким однозначным, таким устойчивым! А на самом деле все это просто чушь собачья. Совсем не то, не то, не то...
Мой страх потерять Сержа улетучился, ведь теперь было, правда, неизвестно откуда появившееся знание: что бы с нами не случилось дальше, я пройду остаток своего пути, не плача, не стискивая зубы, а стараясь по максимуму осмыслить и освоить все то, что вот сейчас начало укладываться в голове.
Например, любовь и уверенность в правоте Провидения, Я чувствовала размягченность и непонятно к кому благодарность. Исчезли куда-то ненависть и злоба: душу мою теперь переполняла жалость. Одна сплошная жалость: к Вадиму, который, может быть, был моим отцом, а может, и не был, а если не был, то к отцу, которого я никогда не знала, а теперь простила и отпустила с миром; к матери, которая до могилы была погружена в свой маленький, своим же страхом созданный мир, и потому никогда не испытывала счастья, но которая, пусть по-своему, но все-таки любила меня, а сейчас я, наконец, каким-то шестым чувством поняла ее и тоже простила. Я вспомнила, пожалела и простила учителей, недостойных быть учителями, но на собственные муки ставших ими по каким-то своим причинам. Я видела сверстников, одного за другим; и Его, мою первую любовь, извечную мою муку, как бы ни сложилась его жизнь, я пожалела, остро, всем сердцем - и так же, всем сердцем ощутила, что потихоньку все мои беды и обиды остывают, отодвигаются, покидают меня совсем... Я пожалела и Гленду, и Соню-диллершу... Осталась только последняя боль: та маленькая девочка из парка и ее, такая же маленькая мучительница. Я подумала и пожалела обеих. Ведь кто на самом деле знает, что должно происходить в душе, чтобы этой душе хотелось и доставляло удовольствие вызывать и видеть чужие слезы! А еще мне стало жаль сильных мира сего, и тех, кто накапливал блага, идя ради них на любые подлости, совершенно не зная, даже не имея представления о том, что совсем рядом, рукой подать, существовал другой мир, в котором блага мира этого превращались в смешные безделушки, не играли роли, а доступ туда был открыт немногим, и открылся почему-то мне и Сержу, вот сейчас, случайно, а может, наоборот, с какой-то неведомой мне целью.
Потом я вспомнила и пожалела Алекса, с которым, и это я знала наверняка, меня и Сержа связывали столетия, а может, даже эпохи боли и столько взаимных обид, и взаимной мести, и столько жизней и смертей, и с которым я должна была примириться. Не просто должна - обязана, потому что это и было одной из главных моих задач в этой жизни, - примириться с Алексом. Значит, вот, что это такое: подставить левую щеку, когда тебя бьют по правой! Научиться, если не прощать, то хотя бы не желать мстить; ах, Карамазов, сукин ты сын, ведь все-то не так ты выстроил, все на самом деле выстроено по-другому, не в крови замученного ребенка дело, а в чем? А вот это-то еще предстояло понять.
В заключение, несмотря на то, что мне так еще не удалось пожалеть и простить одно единственное существо, - себя самое, все же на какое-то короткое мгновенье передо мной предстал Черный Человек. Он помолчал, затем горестно махнул рукой, как бы прощаясь, а после этого, так и не произнеся ни единого слова, медленно растворился в воздухе.
- Сережа... - тихонько позвала я: - Сережка... Сереженька...
- Девочка моя.
Кто бы еще неделю назад предсказал мне, гадалке, что в голосе Сержа способна сквозить такая нежность, я б засмеялась тому в лицо.
- Оттаяла, - удовлетворенно подытожил он. - Неужели оттаяла, наконец?
- Не знаю, - честно ответила я. - Скорее, начинаю вспоминать. А вместе с памятью приходит ясность.
Я подумала и добавила: - Я осознаю, понимаю и принимаю.
Господи, как под резцом неведомого скульптора, что только не выявлялось теперь в моей, с каждой минутой все более и более прояснявшейся памяти!