- Я тоже, - вздохнул Серж. - Что ж, выходит, ты права. Деби твоя права. И настоящее объяснение - действительно все, что я считал антинаучным...
Упавшим голосом он произнес, чуть ли не по слогам: - Реинкарнации. Господи, какой же я был дурак. Болван, - поправил он себя. - Впрочем, не понимаю...
В его тоне не было раздражения, он и в самом деле, просто не понимал, а ему так хотелось разобраться.
Да и кому из нас, смертных, дано проникнуть в таинства высших миров? В лучшем случае, - мимолетный, будто подслушанный разговор, туманный намек, о котором нужно думать, читать, беседовать, снова думать, размышлять, нанизывая крупицы случайных видений, чужих откровений или путаных комментариев на ускользающий стержень логики, а истина все равно остается огромной, скрытой, непостижимой.
- Не понимаю, - повторил Серж опять. - Почему от раза до раза надо забывать? Не лучше было бы, чтобы человек рождался, помня все свои предыдущие жизни?
Он прикрыл глаза, как бы размышляя, затем открыл. Вид у него при этом был совершенно отчаявшегося человека. Глубоко вздохнув, он помотал головой и сказал: - Хотя, с другой стороны, может это и правильно. Хотел бы я позабыть все, что мы с тобой натворили, с тем, чтобы уже вообще никогда не вспоминать.
В книжках, которые мне давала Деби, были попытки дать ответ на этот вопрос, но мне почему-то никак не удавалось, во-первых, до конца осмыслить фразы, которые, насколько известно из литературы же, оплачиваются по количеству слов, а во-вторых, четко запомнить, с тем, чтобы сформулировать ответ именно так, как там. Я и сказала, коротко, по-своему, додумывая на ходу и стесняясь чувством собственной тупости: - Может, потому, что необходимо всякий раз приходить чистым? Говорят же, невинны, как дети...
- Ничего себе, чистота, - мгновенно возразил он. - Все равно же, несем в себе все... Систематически накапливаемый груз преступлений, противоречий, раскаяния, ненависти и любви. Из жизни в жизнь тащим... Как Сизиф, все пер и пер в гору свой знаменитый булыжник... Согласись, во всем этом есть что-то от Сизифова труда... И ведь каждый же человек, наверно, каждый ощущает, что есть что-то, пусть глубоко запрятанное, но существует, и оно-то и является главным... Разве нет?
- Не думаю, чтоб каждый...
Как тут было удержаться от презрительной усмешки, на которую Серж мгновенно отреагировал: - Ах ты, сноб...
Он одобрительно улыбнулся. - После всего - сноб.
- И этим я горжусь!
- Подумаешь, нашла чем гордиться.
Чтоб я не обиделась, он быстро добавил: - Я, впрочем, тоже... как ты. Оба мы с тобой снобы неисправимые...
- Ты мне льстишь, - усмехнулась я. - Я и не подозревала, что мы так похожи. Тем не менее, ответь мне, пожалуйста, дорогой сноб, много мы с тобой чувствовали до злополучной поездки в Сау-Сэлито?
- Почему злополучная? - удивился Серж. - Разве это плохо, что мы встретились, уж не знаю, случайно или...
- Случайно??? - перебила я.
- Вот именно. - Со словами, "Здрасьте, я ваша тетя", он звонко чмокнул меня в щеку. - Согласись, наша встреча была предопределена!
- Ещё бы! Но вот почему нам припомнились прошлые грехи именно сейчас, будто в нагрузку к друг другу, да еще так жестоко? Жили себе не тужили.
- Это ты-то не тужила?
- Ну, ты не тужил... А кстати, где же справедливость? Вместе ведь все... Нет, не надо справедливости, не хочу, чтобы ты маялся наподобие меня. И все-таки, Боже мой, сколько крови! Я и ты, неужели мы способны пролить кровь?
Я осеклась, вспомнив, как нынче утром смотрела на Алекса, с удовольствием представляя себе окровавленным его обнаженное тело. Слава Богу, Серж не заметил моей заминки.
- Сейчас нет. - Серж подумал. - А вот когда-то... Ужас какой... Или это были все же не мы? Или, если угодно, не совсем мы? Неужели мы? Да, ведь, как я понял, физическое тело - это что-то вспомогательное, а главное, суть - то, что отрывается? Эго? Душа? Если так, то наружность неважна, значит, мы. Надо же, мы с тобой сотни лет назад оказались способны пытать, убивать... О, Господи!
Он еще немного подумал.
- Хотя, что я говорю? Какие сотни? Вавилон - это же уже тысячелетия... Эпохи...
- А тринадцатый век? - возразила я. - Эти несчастные крестьяне? Крокодил? И эти страшные запахи... Крови, пыток, мучений... Кем надо быть, чтобы это нравилось? Во всяком случае, мне даже представить себе жутко, что нам с тобой это могло приносить наслаждение.
Тут я опять вспомнила про Алекса и, уже не так уверенно, сделала попытку не то оправдать себя, не то объяснить: - Но ведь я действительно физически страдаю, просто заболеваю от любого дурного запаха. Или потому и страдаю? В назидание, чтоб неповадно было? Чтоб никогда больше не захотелось переступить эту грань?
Следующая мысль заставила меня горько усмехнуться. - Эту последнюю, самую главную черту, от Бога к Мефистофелю?
Серж содрогнулся. Потом взял себя в руки.