А моя маленькая девочка? Она-то откуда? Не из пены же морской... Значит, все-таки иногда, редко-редко этого инстинкта почему-то нет, тоже, вероятно, от рождения... А вдруг и нет так уж редко, как мне сейчас кажется? Хорошо было бы отбирать сразу: отделить тех, кто с инстинктом да и поубивать всех к чертовой матери, но кто же тогда останется? Трое в лодке, не считая собаки? К тому же, кто отбирать будет? А убивать? Ведь для этого тот самый инстинкт нужен, значит, кого-то из убийц все-таки надо будет оставить?
Кошмар какой. Зачем я об этом думаю? Тоже мне, спасительница человечества нашлась... По прямой дороге к Холокостам и геноцидам...
И вдруг заметила, что уже некоторое время рядом со мной в машине кто-то сидит. Не глядя, я догадалась, кто это был. Он выглядел так же, как тогда, в том моем детском сне. Человек улыбался одной стороной рта. Впрочем, я не берусь утверждать, ведь я не могла видеть его иначе, чем в профиль...
- Ну вот мы и встретились опять.
Он говорил размеренно, с негромким удовлетворением.
Я закричала: - Что вам от меня надо?
- Спокойно, спокойно.
Мой пассажир опять улыбнулся своей улыбкой, от которой по всему моему позвоночнику продрало жутким смертным холодом. - Я ведь предупреждал, что ты еще придешь ко мне, сама, между прочим, прибежишь.
- Неправда, я не звала вас! И не к вам я бежала.
- Нет, моя деточка, ты именно звала. И бежала именно ко мне. Потому что прекрасно знаешь: только я, один я могу помочь тебе.
- И для этого я должна продать свою душу? - пролепетала я.
Гость расхохотался: - Фаусты и Мефистофели! Я очень и очень болен! Рукописи не горят! Литература все это!
Он помедлил и вдруг деловито спросил: - А чего тебе хочется?
Этого вопроса я как-то так в лоб не ожидала.
- Ну, это... Чтоб бездомных не было...
- Ты еще мне крестное знамение покажи! - немедленно отозвался он. - Ишь, альтруистка нашлась. Лично тебе, чего хочется?
- Да ничего мне не хочется...
Усталость буквально пронзила меня, затем осенил сам собой сложившийся прямо на языке ответ: - Лично мне хочется, чтобы вы оставили меня в покое.
Человек укоризненно покачал перед моим носом указательным пальцем. Сделав это, гость неожиданно начал картавить, отчего интонация его стала точно такой, как бывает у актеров, когда они играют Ленина, произнес: - А доложу-ка я вам, догогой мой, что ганьше вы были гораздо сговогчивее.
- Когда это раньше? Я, что ли, виновата, что она тогда без потомства осталась? Причем тут я?
- Ага!
По-моему, моя слабая попытка защититься обрадовала его еще больше. - Но ведь есть же кто-то, кто этого желал.
Мой жуткий собеседник неопределенно покрутил в воздухе кистью руки. - А вы? Разве не мечтали вы о том, чтобы провалиться всем вашим обидчикам куда-нибудь... - он помедлил, раздумывая. - Скажем, в тартарары?
Рука в черной перчатке повторила смутный жест. Я заметила, что Ленинский тон исчез, как не бывало, и уступил место усталой меланхолии. - Виноватый всегда есть. Да уж, все старо в этом мире.
Черный глаз уставился на меня загадочно. - Ах, пошлятина, думаешь?
- Ничего я не думаю...
- Возможно, и пошлятина, - не слушая меня, вещал незваный гость. - Ну и что? Я ведь все равно знаю, что не ошибся в тебе. На самом деле, ты, конечно, позовешь меня, и уже без страха. Предварительно звонить по телефону необязательно. Все в мире как приходит, так и уходит... Сколько, знаете ли, веревочке ни виться...
- На что вы намекаете? - с ужасом проговорила я.
- Какие уж тут намеки! - в его голосе прозвучало неожиданное сердоболие. - Где ты видела справедливость? Скажи, где?
Гость обвел салон машины глазами, словно бы в поиске спрятанной справедливости. - Может быть, хорошим людям счастливо или хотя бы спокойно живется? Или таланты становятся любимцами публики еще при жизни? Или герои не погибают? Почему?
Оратор гаркнул так, что уши у меня заложило: - Почему тараканы живут, а мамонты вымерли к чертовой матери? А? Высшая справедливость, говоришь? Так что, по-вашему, высшая справедливость, это когда настоящая интеллигенция озабочена вечным поиском куска хлеба? Ах, да, вы же уже не знаете, что это вообще такое, настоящая интеллигенция...
Пассажир тоскливо вздохнул. - Самое интересное, все, уже сколько тысячелетий, все скопом валят на меня, проделки мои, говорят. Я-то тут причем? Ведь с самого начала. С самого первого момента. Не успели, как следует, сотвориться, и тут же: трах-бах! Вот вам, пожалуйста: первый подвиг. Один поубивал другого. Братья, называется, первенцы! А не тот того, так, я тебя уверяю, наоборот было бы, второй бы догадался. Я что, его за руки хватал? Места им двоим на планете оказалось недостаточно! И с тех самых пор: трах-бах, трах-бах, трах-бах... Ничего себе, высшая справедливость. Как же тут не восстать? И не захочешь, а опротивеет. К чему уж тут спорить? Долго рассуждать? Сама же все ненавидишь. Сама же говоришь, этот мир против тебя. Значит, так оно и есть. Ты против него, а он против тебя. Ну, до скорого!
Помахав на прощанье рукой, чёрный человек растаял в воздухе.
