— Здесь источник, — пояснил он, вынырнув. — Вода из земли течет. Сама собой, автоматически. Целебная. Сероводород в ней. Нравится?
— Да, — сказал я.
Обустроено было скромно, две стены заделаны деревом, третья и вовсе находилась в стадии ремонта — обнаженные, торчали углы кирпичей; почти все стекла в узких, вдоль потолка, окнах имели трещины. Но сам бассейн внушал уважение: кустарно еде-ланный, выложенный разномастными кафельными плитками, он мог вместить одномоментно два десятка взрослых людей, и в противоположном от меня углу на его краю стоял настоящий пляжный шезлонг, с брошенной поверх тканевого сиденья вытертой бараньей шкурой.
— Чего стоишь? — удивленно вскричал хозяин дома. — Давай, ныряй.
— Хорошее место, — сказал я. — Кончится война — будешь сюда туристов возить. Денег поднимешь.
— Похрен мне война, — ответил Сулейман, ложась на воду спиной. — А деньги брать нельзя. У моего племянника тоже был такой источник. Дурак он, племянник. Все хотел разбогатеть. Стал эту воду продавать — и все, финиш. Пересохла жила, понимаешь? Как он первый рубль из чужих рук взял — так она сама собой пересохла, автоматически! Давай поплавай.
Я вежливо отказался.
Сулейман еще раз предложил, но я только покачал головой.
Я их уважал, они меня тоже. Я им нравился, и они — грубые, веселые, прямые люди — мне тоже очень нравились, но следовало все-таки держать дистанцию. Плохо будет, если пойдет слух, что Рубанов в Чечне прохлаждался в бассейнах. Все-таки я был пресс-секретарем администрации, мне следовало жить как живут простые люди — чтобы разделять их боль и транслировать ее в сытые столицы, в Москву, в Питер, в Киев, и дальше — в Лондоны и Мадриды, где никто ничего не знает про Чечню.
Я сам ничего не знал про Чечню, пока не приехал и не увидел.
Следующую четверть часа Сулейман плавал молча — видимо, обиделся. Потом вошли еще трое, оживленные, тощие; зал загудел от гортанных восклицаний и хохота. Белозубыми тарзанами попрыгали в воду.
— Эй, Москва, — сказал один из них, — чего стесняешься?
Но Сулейман что-то сказал ему, резко и коротко («заткнись» или «отвали от него»), и купание продолжилось, но без моего участия.
У одного на плечах особенно хорошо различались багровые шрамы — натер лямками, таская автомат и вещмешок.
Они очень хотели, чтобы столичный гость увидел: им, вздымающим брызги, фыркающим, война никак не мешает наслаждаться жизнью. Они хотели, чтобы гость разделил с ними это наслаждение. Тут была своя правота и своя логика, однако сидевший у стены гость, одетый в старые джинсы и серую футболку (когда-то угольно-черная, под злым летним солнцем она выцвела в две недели), имел свою правоту и логику. Гость понимал, что плавать в бассейне с целебной водой после нескольких месяцев активного братоубийства — это очень круто. Но сам в такой ситуации расслабиться не мог.
Я работал не для того, чтобы одна группа чеченов победила и уничтожила другую группу чеченов. Я работал, чтобы чечены успокоились и совсем перестали уничтожать друг друга.
Я ходил по коридорам мэрии, имея на лице злое выражение, означавшее: «Какого черта вы тут устроили?» Жить среди войны, игнорируя ее, не замечая, принимая ее как явление природы, могли только местные — я же, прилетевший за тысячу километров, не собирался разделять их браваду; я не хотел «сражаться плечом к плечу» и «мочить в сортире», я не желал становиться чьим-то «братом по оружию».
Любого, самого обаятельного и красивого, самого камуфлированного, самого вооруженного я был готов взять за шиворот и сказать, развернув лицом к руинам: «Смотри, что ты сделал со своей землей, со своим городом».
Бассейн меня поразил, да. Но плавать в нем я не смог бы при всем желании.
Потом ужинали. Отказываться от еды и водки я не стал — это было бы серьезным оскорблением для хозяина дома.
— Странный ты, — сказал Сулейман. — Кушаешь мало. Плавать не хочешь. Зачем тогда приехал?
— Ты пригласил — я приехал.
— Не конкретно сюда. Вообще в Чечню? Зачем?
— Извини, Сулейман, — ответил я. — Бассейн твой — серьезный. Клянусь, такого бассейна я не видел даже на Рублевке. А зачем приехал — скажу, когда нальешь.
Мне тут же налили.
— Приехал, — я поднял стакан, — чтоб узнать одну вещь важную. Один вопрос имею — он мне покоя не дает. Много лет ходил, думал, не знал ответа. Очень важный вопрос. И сейчас ты мне на него ответишь.
За столом притихли.
— Можно ли перепить чечена?
Сулейман захохотал, спустя мгновение — остальные. Перебивая друг друга, комментировали с гордым благодушием:
— Перепить чечена!
— Забудь!
— Э, смотри, что захотел!..
— Сабардия, — сказал Сулейман. — Тихо вы. А пусть попробует.
Дальше стали пить, активно закусывая хлебом и огурцами. Я то веселился, то замолкал, борясь с желанием закурить. Если много пьешь, лучше не курить — развезет сразу, и соревнование будет проиграно. На исходе часа я и так отстал на один стакан и понимал, что в лучшем случае добьюсь почетной ничьей.
