С тоской вспоминаю лето, школу в Троице-Лыково. Настоящий курорт. В километре — пляж. Для хранения вещей нам выделили раздевалку в спортивном зале. Оттуда, отжав стамеской дверь, однажды вечером я проник на второй этаж, в библиотеку, и умыкнул зачитанный том Казанцева, роман «Фаэты», колоссальную суперсагу о том, как в результате ядерной войны целая планета развалилась на куски; я зачитывался этим шедевром в тринадцать лет. Спустя два дня к нам, ремонтирующим забор, пришла старая женщина, библиотекарь. Немного нервничая, сказала: «Ребята, кто-то из вас украл Казанцева. Это нехорошо… Верните, пожалуйста…» Я отложил лом и вздохнул. «Что за Казанцев? Таких не знаем», — поспешил ответить Моряк, мой напарник; я же промолчал, но в тот же день вернул украденное: отдал в руки. Сказал, что не воровал, а взял на время, почитать, вспомнить детство сопливое. Женщина кивнула, но посмотрела на меня с осуждением, а на возвращенный шедевр — с нежностью. Наверное, каждую книгу из своего хранилища она узнала бы с завязанными глазами, на ощупь, или по запаху, по исходящим от переплета энергетическим токам.
На крыше ждут мои коллеги-кореша: Равиль, Моряк, Егорыч и бугор Петруха. Справа — наш инструмент, красные баллоны с газом и пропановые горелки, напоминающие фантастические ружья из какой-нибудь низкопробной антиутопии. Слева материал, рулоны кровельного гидростеклоизола.
Пора начинать.
Казанцева я отдал той вежливой старушке без особого сожаления. Книги — как женщины. Если одна из них тебя очаровала — не возвращайся к ней через двадцать пять лет, не надо. Роман классика советской фантастики я сел перечитывать, дрожа от предвкушения — но не продвинулся дальше седьмой страницы; увы, классик оказался беспомощным графоманом: ни слуха, ни вкуса, сплошная нелепая выспренность; и предощущение счастья, с которым открыл книгу, оказалось единственным приятным чувством того летнего вечера.
Продолжая думать о приятных чувствах, о лете и школе в Троице-Лыково, и о горячем песке на пляже Строгинской поймы, беру кровельный топор и вонзаю лезвие в черную спину крыши.
Здание училища построили давно, еще в шестидесятые годы, и покрыли крышу водонепроницаемым материалом, изготовленным из нефтяных отходов. Тогда его называли «толь». Он, разумеется, не вечный — спустя пять или семь лет возникли протечки, и поверх положили новый слой того же материала. Шло время, и постепенно на крыше образовался «пирог» из множества слоев, помнивших Брежнева, Андропова, Горбачева и Ельцина. Теперь эти окаменевшие рудименты следует снять, оголить бетонную основу и уложить новую кровлю.
Профессионал у нас один — бугор Петруха, невысокий, с лицом арбузного цвета и вислыми усами человека эпохи покорения космоса и вокально-инструментального ансамбля «Песняры». Он руководит, сам топор в руки не берет, имеет право. Петруха — единственный из всех настоящий кровельщик, остальные — особенно я — случайные люди. Ясно, что мы никогда не будем вникать в тонкости кровельного дела, и Петруха, профессионально угрюмый, до краев переполненный мелкими ремесленными секретами, использует нас для выполнения грубых и тяжелых действий, сам же возится с горелками, настраивая их, проверяя количество газа в баллонах, или задумчиво прохаживается по крыше, определяя, как и куда течет вода.
Там, где дилетант — я, или мой друг Моряк, или татарин Равиль — видит ровную плоскость, наблюдательный бугор определяет взглядом низины и возвышенности, и когда из облаков упадет небесная влага, — повинуясь замыслу Петрухи, она потечет по крыше правильными ручьями в правильные места, и вся до капли уйдет в водостоки.
Вырубив несколько кусков «пирога», метр на метр, я оттаскиваю их на край крыши. Там, внизу, под стеной дома, стоит «банка» — контейнер для перевозки строительного мусора. Вечером мы сбросим старые фрагменты вниз, в «банку». Это считается развлечением: черные лохмотья, каждый по десять — пятнадцать килограммов, летят долго и красиво и обрушиваются в банку с торжественным грохотом. На действо обязательно прибегают поглазеть мальчишки из соседних домов. Почему-то процесс падения тяжелого предмета с большой высоты всегда интересен человеку, даже если вниз летит всего лишь мусор. Как упадет, с каким звуком? Как высоко поднимется пыль? Наверное, в такой момент человек, не умеющий летать, подсознательно торжествует: «Вот так и я грянул бы оземь, если б возомнил себя птицей».
