Петруха смотрит на меня, замершего на краю, глядящего вниз, ничего не говорит, отводит глаза. Из всех случайных людей я в его бригаде самый случайный, по мне это видно. Петруха устроен просто, его логика прямолинейна, ему кажется, что я, бывший коммерсант, отсидевший за решеткой и теперь пошедший в кровельщики ради куска хлеба, буду хитрить и филонить. Простые люди считают, что коммерсант — это прежде всего эксплуататор. Сам не работает, других заставляет. Петруха наблюдает за мной. Иногда мне кажется: он ждет момента, чтобы проявить свою власть. Напомнить, что я теперь не хлыщ с портфелем, а подсобный рабочий, и должен исполнять все распоряжения старшего, иначе меня накажут рублем или совсем уволят.
Собственно, мне все равно, пусть уволят, на кровельном бизнесе свет клином не сошелся, найду другую работу, — но я подыгрываю бригадиру, все его распоряжения выполняю, если велит переделывать — переделываю. Я знал, на что шел, устраиваясь в кровельную бригаду. Руками работать умею, грыжей не страдаю, тяжести таскаю наравне со всеми. А как меня, в прошлой жизни благополучного банкира, сюда занесло — это мое дело. Занесло и занесло, стечение обстоятельств. Так получилось.
Очистив участок размером с половину баскетбольной площадки, перекуриваем. Петруха идет на чердак, возвращается с двумя старыми вениками, кидает к ногам Моряка и Егорыча.
— Все это хуйня, — говорит Петруха. — В прошлом году крыли кровлю в центре, на Ленинском проспекте. Вот там был пирог! Метр толщины. Чуть не сдохли. Подметайте. Чтоб ни одного камешка.
Спустя десять минут, вооруженные горелками, катаем кровлю. Рулон лежит под ногами. Следует нагреть пламенем его бок и катнуть ногой, развернув примерно на полметра вперед. Расплавленный материал прилипает к бетонному основанию. Для надежности можно притоптать подошвой. Края нагреваю больше, середину — меньше. Не грех и нагнуться, проверить ладонью: хорошо ли приклеено, нет ли пузыря? Катаем, выстроившись в ряд. Спустя полчаса подошвам уже горячо, и я, размотав рулон до конца, делаю паузу, оглядываюсь.
Вокруг, видная с высоты двадцати пяти метров, бурлит и меняет кожу Москва. Мы — пятеро кровельщиков — выглядим мелкой бандой, мы трусливо шныряем в прифронтовой полосе, изредка постреливая из кустов, пока на поле битвы сшибаются огромные танковые армии. Справа и слева от нашего здания делаются настоящие большие дела. Пятиэтажные хрущевки разрушают целыми кварталами, на их месте возводятся «лужковки», просторные семнадцатиэтажные хоромы, жилье нового тысячелетия. Повсюду башенные краны до небес, динозавры-бульдозеры и целые легионы рабочих, все до единого — черноголовые азиаты. Одна из новеньких башен почти готова, и сверху, с крыши ее, до нас доносятся крики и смех. На фоне алюминиево-серого неба появляются маленькие узкие фигуры, в руках — точно такие же газовые горелки. Коллеги, думаю я. Тоже катают кровлю, только мы — на высоте двадцати пяти метров, они — на высоте семидесяти. Технология, впрочем, идентична вплоть до мелочей.
Егорыч тоже замечает веселье. Сплевывает желтой слюной закоренелого курильщика.
— Ишь, — бормочет он. — Ржут, бляди.
Ему шестьдесят, он тихий, молчаливый, озлобленный человек-уксус. Всю жизнь провел на низкооплачиваемых физических работах, — но не выбился, как Петруха, в бугры, по причине лени и дурного характера, — или, может быть, есть еще какие-то сложности, мне неизвестные. Небольшое количество амбиций — а ведь даже самый вялый и бесталанный имеет свои амбиции — Егорыч сублимирует в ругань. «Блядь» — его универсальная характеристика для любого живого существа. «Блядью» не является только сам Егорыч и его собеседник. Например, если Егорыч говорит со мной, в качестве «блядей» фигурируют остальные члены бригады, — но, отойдя от седого трудяги, я тут же сам превращаюсь в «блядь», а Равиль, подошедший, чтобы прикурить, наоборот, переходит из категории «блядей» в категорию собеседников Егорыча. Таким образом, весь объективно существующий мир для Егорыча определяется как «блядство».
Бугор Петруха тоже отрывается от работы и смотрит вверх — на источник веселья.
— Все это хуйня, — говорит он. — Новую кровлю катать — это не работа. Санаторий. Голая панель! Клади да катай. В позапрошлом году катали техникум в Черемушках — две тыщи метров за четыре дня накрыли. Гасите горелки, обедать пора.
Я молчу. Я знаю цены. Кровли в новостройках катать легко, но строительные концерны нанимают на работу исключительно гастарбайтеров. Сто долларов в месяц и никакого трудового законодательства. Оторвало руку — ступай себе, мирный декханин! Вот телефон, позвони в Душанбе, пусть родственники заберут тебя на твою пахнущую персиками родину.
А мы — и Моряк, и татарин Равиль, и Егорыч — местные, имеем паспорта с регистрацией, право на работу, и нам платят немыслимые для таджикских парней триста пятьдесят долларов в месяц, и в наших трудовых книжках стоят соответствующие печати.
