Но Боря, как и многие другие еврейские дети, оказался лишённым еврейского образования. Он просто жил, ведомый еврейским мироощущением, естественно присутствующим в его крови, не зная и не задумываясь над тем, для чего родился и что он должен делать или не делать в этой жизни. Послевоенная безотцовщина и намеренно запланированная родной страной тотальная ассимиляция еврейского населения СССР каждый день встречали его при выходе из родного дома. Жизнь, распахнув свои объятья, ежедневно заставляла его проходить через опыт жизни в стране, где он родился, где был его дом и его семья, где были его друзья, его интересы, и где формировался его взгляд на мир, ведущий из детства к зрелости.
– Зачем тебе галстук? Ты же дома, – сказал своей сестре только что вернувшейся из школы, десятилетний Береле.
– Ну да, – ответила ему сестра. – Ты же хорошо знаешь, что я не могу пойти в школу без него. Меня вызовут к директору, будут стыдить, опять объяснять, что такое красный галстук. «
Потом начнут беспокоить родителей, упрекая в плохом воспитании детей. Ты же знаешь, как это обычно бывает.
– А ты надень его перед самым началом уроков и сними, когда выйдешь из школы, – посоветовал Береле.
Береле, как и многие другие мальчики из ортодоксальных еврейских семей, никогда не посещал советскую школу. Его родители, убеждённые в том, что детские головы и сердца должны быть наполнены совсем другими ценностями, старались держать своих детей подальше от системы государственного образования. Они твёрдо знали, что школьное светское обучение предполагает вариант воспитания детских душ в духе советской политической морали. Каждый член социалистического общества был обязан каждым поступком, каждым шагом своим и мыслью принадлежать обществу. Все годы пребывания ребёнка в школе его шпигуют идеологическими критериями светской и советской морали, которую диктовала правящая коммунистическая партия. Горе тому, кто оступится, кто видит мир и мыслит иначе, кто вместо школьной политико-патриотической воспитательной шелухи хочет вложить в своего ребёнка другую программу духовных ценностей и понятий, взятую из объективного, единственно мудрого источника познания, которым беспредельно является Творец всего существующего на Земле и Его учение.
Береле никогда не ходил в советскую школу. Чтобы не возбуждать к себе внимания и ненужного интереса нееврейских или недоброжелательных соседей, Береле старался меньше появляться на людях. Соседи, учителя местной школы не видели его месяцами и спрашивали родителей:
– А где же ваш Берел? Почему же его не видно в школе?
На что все члены семьи говорили заранее заготовленный ответ:
– Он живёт у дедушки с бабушкой (или у тёти с дядей, или ещё у кого-то) и учится там.
Говорили, что он в отъезде, или гостит где-то, или учится музыке в специальной школе в другом городе и так далее.
С девочками была другая проблема: они посещали школу, но не могли быть на уроках в субботу. Приходилось доставать липовые медицинские справки о болезнях, о визитах к врачу и тому подобное. Прямо объявить о своих убеждениях, о своих иных, отличных от советских, устремлениях было очень опасно, и многое приходилось прятать от недремлющего государственного ока.
Береле не ходил в советскую школу и никогда не был октябрёнком, пионером или комсомольцем. Он учился в хедере, т. е. в еврейской школе. Но, поскольку еврейское образование, как и еврейский образ жизни, были в СССР запрещены, многие религиозные семьи в тайне от государства, рискуя свободой и часто своей жизнью, продолжали еврейское образование своих детей подпольным, то есть секретным образом.
Подпольный хедер, где учился Берел, размещался на окраине города, в подвале старенького, заброшенного, ничем не приметного дома, где давно никто не жил. Классная комната находилась в полуподвале с окнами, наполовину выходящими из-под земли. Через них было удобно быстро выскочить в минуту грозящей опасности. В комнате было два-три стареньких стола и около десятка стульев. Стены, как и весь дом, были давно ободраны, с них сыпалась штукатурка. И это было хорошо для конспирации, так как комната не должна была выглядеть хоть чуть-чуть ухоженной и обжитой.
