Саша же, поздоровавшись со мной, молчал, время от времени вскидывая на меня застенчивый, но умный серьёзный взгляд. Он был немного полноват, небольшого роста, темноволосый молодой человек лет двадцати двух. Его вполне можно было бы назвать красивым, если бы не бледная припухлость лица человека, мало двигающегося и редко бывающего на воздухе. Слегка редеющая от постоянного контакта с подушкой макушка дипломатично пряталась под крупными, щедро рассыпанными кудрями. Он встретил меня лёжа поверх одеяла на своей кровати у окна, так как не мог сидеть. На нём были тёмные брюки и распахнутая у ворота рубашка.
Лидия Васильевна всё говорила и говорила что-то, время от времени выбегая на минутку, очевидно в кухню, и немедленно появляясь назад с какими-то тарелочками. Комнатка наполнялась всё новыми и новыми ароматами: яблочные оладьи со сметанкой, омлет с укропчиком, котлетки с жареной картошечкой и множество ещё чего-то. Пир горой, да и только!
Эти почти праздничные приготовления меня очень смутили. Я только что вошла в их жизнь, не успев сделать им ничего хорошего. Я пришла сюда на час, по делу, провести урок и уйти по своим делам. А тут вдруг пир во имя меня! Мне было неловко, абсолютно не хотелось ничего есть и жевать перед незнакомыми людьми. Элементарное чувство вежливости и уважения к гостеприимству матери заставило меня против воли прикоснуться к еде. Я стеснялась их щедрости, ничем пока не заслуженной, доставшейся мне не понятно за что.
А Лидия Васильевна всё щебетала, весело рассказывая о достоинствах своего сына. Как оказалось, за годы неподвижного пребывания в постели Саша успел получить юридическое образование, заочно закончив с отличием университет, выучил в совершенстве английский и в подлиннике читал Шекспира. Затем он выучил немецкий и читал Гёте. А ещё одолел стенографию и вот теперь заинтересовался музыкой. Он сам придумал себе специальный станок, позволяющий ему лёжа играть на баяне.
– Сыграй-ка Томочке «Пер Гюнта», – попросила Лидия Васильевна Сашу.
Он играл для меня одну пьесу за другой. Довольная мама сияла, Саша трудился в поте лица, раздвигая мех своего баяна. Он старался, лоб его покрылся испариной, глаза загорелись. А я сидела смущённая и в глубине души не знала, как завершить свой визит, так как до теории музыки дело так и не доходило. Меня в тот момент терзали собственные мысли и ощущения, а до них ни Саше, ни его маме не было дела. Они оба были поглощены радостью видеть гостя в доме. Я понимала это и тогда, но меня такое внимание очень смущало.
В музыкально-исполнительском смысле Сашино исполнение было далеко от совершенства, так как раздвигать меха, находясь в горизонтальном положении, и бегать пальца ми по клавишам-кнопкам – нелёгкая работа. Это был бег с препятствиями, и волна жалости к этому мужественному больному подвигу наполняла меня моей собственной болью сочувствия.
Да! Вместо ответной вежливой радости я испытала острую боль, глядя на Сашу и его мать, на их незащищённую, наивную, чистую слабость с одной стороны и огромную силу духа с – другой. Для меня, шестнадцатилетней девочки из благополучной семьи, родившейся после войны и никогда не знавшей экстремальных ситуаций выживания при зажатом в кулак мужестве, это вдруг показалось страшным. Я испытывала нестерпимую тяжесть, которую разумнее было держать спрятанной глубоко внутри и ничем не выдавать себя, не показать им обоим, что я заметила и поняла их слабость. Всё, что мне оставалось в тот момент – это улыбаться, одобрительно качать головой, имитировать искренний восторг, чтобы подыграть их маленькой гордости за огромную радость скромных достижений.
Я приходила к Саше ещё несколько раз, но быстро поняла, что человек, сумевший заочно с отличием стать юристом, находясь в постели, выучивший два трудных языка, вполне способен сам разобраться с интервалами и аккордами без чьей-либо, в том числе и моей, помощи. Но я знала, что каждый раз он с нетерпением ждал моего прихода.
