Но ее не казнили и, на удивление, даже не отвели в допросную или пыточные застенки, где она оказалась сразу после своего триумфального возвращения в Гюрс. Всю дорогу Рей держала глаза закрытыми, поэтому, открыв их в мягком полумраке, не сразу поняла, где находится. Помещение напоминало барак, но все было заставлено какими-то непривычными глазу конструкциями… Рей сосредоточилась и вытащила из своей памяти подходящую картинку – по дороге в Париж они с Финном были в похожем месте и странные сооружения на деле оказались многоэтажными кроватями, на которых ютились бездомные и беженцы с юга. Где она? Пока Рей мучительно соображала, пытаясь соединить воедино осколки своей реальности, из полумрака появились силуэты в одинаковых серых пижамах, заинтересованные гостьей, но предпочитавшиеся держаться на расстоянии от конвоя. Остекленелый взгляд девушки скользил по размытым бледным лицам, не в силах вырвать из морока хотя бы одни знакомые черты. Глаза болели даже от тусклого света, хотелось протереть их рукой и вытряхнуть из них несуществующий песок, но ее руки все еще держали.
Ее подвели к одной из коек и довольно грубо толкнули вперед. Ослабшие после долгого пребывания без движения ноги оказались ватными и непослушными. И Рей тут же, лишившись поддержки извне приземлилась на кровать. Конвоировавшие ее охранники перебросились парой фраз на неизвестном Рей языке и спешно удалились. Рей откинулась на жестком матрасе мечтая только об одном, провалиться обратно в забытье, так сильно дорога истощила ее и без того немногочисленные силы, но кровать прогнулась под чьим-то весом. Кто-то с силой сжал ее руку и на кожу капнуло что-то соленое и теплое. Рей попыталась сфокусировать взгляд.
Кайдел.
Кайдел!
Силы внезапно вернулись к ней, но всего на мгновение, которого хватило, чтобы крепко обнять подругу. Девушка выглядела исхудавшей, поблекшей, но относительно здоровой и живой. Ее глаза блестели от слез.
- Господи, змейка… - пробормотала американка, еще крепче сжимая руку подруги, - я уже не ждала увидеть тебя живой… Где ты была?
Но Рей не способна была ответить, проваливаясь обратно в гостеприимную темноту.
Рей толком не успела прийти в себя до конца, когда ей пришлось снова вернуться к работе на заводе. С пленниками по-прежнему не церемонились, хотя условия стали более пригодными для жизни. Как узнала девушка из болтовни Кайдел, перемены начались после ее исчезновения, примерно в тоже время Хакс освоился на месте начальника лагеря и активно принялся перекраивать его на свой лад. Он не был добрым или милосердным, но был рассудительным и мудрым человеком. Отвратительное обустройство лагеря он нашел недальновидным и опасным для мятежа, поэтому хоть немного облегчил жизнь пленников – улучшил медицину, утеплил бараки и приказал установить в них кровати с настоящими матрасами и одеялами. Коснулись его модернизации и пищи, уже меньше напоминавшей безвкусные помои. Хакс был прав – заключенные стали меньше умирать и больше работать, хотя вряд ли из благодарности за его труды. Он даже пытался организовать какую-то внерабочую деятельность, но никто не поддержал энтузиазма в создании театральной студии и литературного кружка. Состав заключенным был многонациональным и некоторые не способны были общаться друг с другом. Относительно большая группа людей в принципе не умела читать и не видела в этом смысла. Кайдел рассказывала обо всем этом с присущей ей язвительностью и выглядела так, словно не побывала в карцере по приказу того же самого Хакса. Она рассудила, что рыжий военный намного лучше своего предшественника – лентяя и развратника Келера. Отсутствие интереса нового начальника лагеря к хорошеньким заключенным тоже не осталось без внимания и о нем любили шептаться и сплетничать. Но Кайдел старалась не говорить «гомосексуалист», как в либеральном Париже, а придумывала всякие метафоры, большую часть которых Рей не понимала.
Рей молчала и слушала, каждый раз избегая вопросов о том, где она была. Однако, момент, когда Кайдел надоест слушать ее невнятный лепет, неминуемо должен был наступить уже скоро. И хоть Кайдел тактично сделала вид, что не станет заставлять подругу говорить о пережитых мучениях, ее пытливый взгляд говорил об обратном. Рей же хотелось верить, что она унесет эту тайну в могилу. Ведь все это больше не имеет значения – отсечено, отрезано чертой ее полета сквозь ночь и дождь. Какой смысл перекатывать на языке горькие пилюли болезненных воспоминаний?
И все же ей пришлось заговорить. Обстоятельства сами потребовали от девушки той откровенности, к которой она была не готова.
