- Я рассчитывала, что будет больше людей, - отдаленно и глухо, словно из-под воды донесся до нее голос американки. Их, и еще нескольких арестантов, продолжавших неистово палить в темноту спящего лагеря, теснили к хозяйственному блоку. Измотанные и уже порядочно уставшие, они оказались в западне, когда врубилась аварийная сирена и по двору поползли всполохи света прожектора на вышке.
Следом за ними заскрежетали главные ворота и на территорию лагеря въехало несколько черных бронированных автомобилей.
Последнее, что Рей запомнила из той безумной ночи, это рыжие волосы Хакса, возникшего словно из ниоткуда, «Вальтер» в его руках разрывающийся от выстрелов. А потом кто-то крепко приложил ее прикладом по голове, и она окончательно провалилась в забытье, умоляя всех известных ей богов о том, чтобы больше никогда не открывать глаза и так и остаться здесь, на этой холодной земле, разметав руки, словно в полете. Где-то близко звучал голос Кайдел, постепенно растворяющийся в общей какофонии звуков.
Как же она устала! Она, черт возьми, смертельно устала. За одну только ночь, как за целую жизнь.
========== Глава семнадцатая. В пустоте ==========
Где-то, август 1944 года.
Поезда были переполнены настолько, что даже в грузовых составах, невозможно было найти место. Они также были забиты чумазыми, голодными, отощавшими людьми, со всех уголков страны устремившимися в Париж или на север. Кто-то, кому посчастливилось помнить свое прошлое и иметь дом – надеялся туда вернуться, кто-то, потерявший все, рвался к американцам, в поисках новой лучшей жизни. Некоторые и вовсе не знали, куда направляются, но желали только одного – оказаться подальше от войны. Навстречу этим поездам мчались другие – также набитые людьми, запахами, грохотом, голосами, песнями и шепотом. Рей и Кайдел удалось отыскать местечко только с третьего раза, пропустив несколько составов на пустынной, разрушенной немцами станции.
Кайдел была равнодушна к окружающему миру и не высказывала ни разочарования по поводу того, что девушки оказались затерянными в неизвестной им дыре, ни радости от того, что Рей все-таки удалось уговорить смотрителя поезда пустить их в самый последний вагон лионского экспресса. Пока Рей проходила все стадии внутреннего конфликта – от отчаяния до надежды и обратно, мерила шагами разбитую брусчатку и бросалась к незнакомцам, то и дело появлявшимся на станции, расспрашивая, когда будет следующий поезд или где отыскать ближайший поселок с телефоном или телеграфом, Кайдел молчала, уставившись в одну точку перед собой. Рей словно маленького ребенка, за руку, вела ее к вагону, помогала подняться на ступеньки, усаживала в темном углу, возле женщины с непрерывно плачущим ребенком и мужчиной, с повязкой на глазу, дымившим вонючей сигаретой. Рей понадеялась, что хотя бы этот попутчик и некогда любимый аромат табака, заставят американку проявить интерес к окружающему миру, но тщетно. Кайдел все еще не обронила ни слова, прожигая глазами дыру в ржавом и грязном полу, наматывая на кончик пальца прядь уже достаточно отросших волос.
Рей сдалась, присела рядом с ней и позволила себе закрыть глаза на несколько мгновений, вдохнув полной грудью спертый, пропитанный какофонией разных запахов воздух. Тело изнывало от усталости. До станции они проделали долгую дорогу пешком, через пустые деревни и леса. И все это время Рей не сомкнула глаз.
Здесь хотя бы было тепло. Лето выдалось удивительно холодным и девушка успела порядочно замерзнуть в своих обносках во время ожидания на станции. Рей поежилась и потерла ладонью о ладонь, что не укрылось от внимания курившего рядом мужчины. Он сжал зубами сигарету и стащил с себя тонкую дырявую куртку с облезлыми обрывками меха, свисавшими теперь жалкими лохмотьями, и накинул спутнице на плечи. Рей хотела поблагодарить и отказаться, но не смогла. Живительное тепло разливалось по телу, отчего натруженные мышцы сразу же расслабились, и девушку невыносимо потянуло в сон. Нет, нельзя… Она не может оставить Кайдел без присмотра.
- И долго она такая? – незнакомец проследил за чутким взглядом Рей, который она бросила на подругу, и счел необходимым и дальше проявлять участие к судьбе помятых, исхудавших и чумазых, словно шахтеры, девушек. Если бы Рей не была так сильно истощена физически и морально, то, вероятно, нашла бы в себе силы для недоверия. Во время войны практически каждый встречный, даже демонстрировавший жалкие толики благородства и самоотверженности, казался подозрительным. С чего ему им помогать? С чего вообще кому-то вокруг делать что-то хорошее?
