«Эмка» минут десять поколесила по московским улочкам, притормозила у мрачноватого подъезда старой пятиэтажки, высадила пассажиров и, коротко посигналив на прощание, укатила обратно. Валька, испытывая некоторое смятение, поднялся вслед за хозяйкой на третий этаж, потом ждал, пока Полина возилась с замками и, миновав длинный коридор обширной коммуналки, наконец-то вошел в ее комнату – стол-шкаф-диван, этажерка с книгами, неуютное высокое окно без занавесок, лампочка под оранжевым абажуром с бахромой. Китайская ширма с аистами и какими-то камышами отгораживала диван от остальной «жилплощади» – «спальня» значит…
И вот тут-то Седых и увидел… На диване, чуть скрытая ширмой, лежала новенькая офицерская гимнастерка с погонами подполковника, а на ней… поблескивали Золотая Звезда Героя, орден Ленина, два ордена Боевого Красного Знамени и совсем уже «простенький» орден Красной Звезды. А рядышком на полу стояла и вовсе уж прозаическая корзина с какими-то пакетами, свертками и довольно-таки вызывающе поблескивающими бутылками водки, коньяка и «Крымского муската».
– Твои друзья-интенданты еще вчера привезли. А ведь и правда – ни одной медальки… А врать ты, Седых, так и не научился… не умеешь. Я же врач, Валя, – ты думаешь, я не понимаю, что за ранения у тебя? И штопали тебя не в наших госпиталях, это скорее немецкая работа… Дурак ты, Валька, хоть и Герой и виски уже седые! Тебе впрочем, идет…
– Чего это я врать не умею? – как-то по-детски вдруг обиделся Валентин. – Умею я… Ты это… давай тогда, угощай гостя, раз позвала!
Полина быстренько распотрошила «корзинку-самобранку», накрыла на стол, Валька открыл коньяк, налил в крохотные рюмочки. Полина подняла рюмку, помолчала, затем улыбнулась и вдруг спросила:
– Коньяк тоже там разливать учился? Ладно, давай за встречу, за твое возвращение…
За освобожденными от бумажных крестов стеклами высокого окна потихоньку светлел туманно-голубоватый рассвет, где-то далеко за окраиной собиралось выглянуть ленивое июньское солнце. Валентин, бездумно глядя в окно, курил папироску, и серенький дымок медленно уплывал в приоткрытую форточку. Полина тихо подошла, обняла сзади и потерлась щекой о Валькино плечо.
– Ты уедешь? Снова… туда?
– Не знаю. Война-то еще не кончилась… – негромко ответил Седых и улыбнулся. – Надо же мне хотя бы одну медальку заработать…
– Понятно… Но ты ведь вернешься? Пообещай мне, что ты вернешься…
– Честное пионерское под салютом всех вождей! – снова улыбнулся Валька, но тут же посерьезнел, твердым жестом раздавил в пепельнице окурок, повернулся к Полине, осторожно обнял ее и тихо шепнул: – Конечно, я вернусь… Слышишь? Обязательно вернусь!..
1928 год. Советско-финляндская граница
– Уходит, гад! Уходит!.. Еще полсотни метров – и он у финнов, на той стороне и хрен его там достанешь! Что же делать, черт… Гони, что смотришь?!! – крепкий невысокого роста военный мельком глянул на бойца, сжимавшего вожжи, и вновь вскинул к глазам мощный морской бинокль, высматривая черную фигурку лыжника, неумолимо приближавшуюся к синевшему вдали густому ельнику. Хлесткий выстрел трехлинейки ударил неожиданно, гулкое эхо прокатилось до опушки и затихло, утонув в пушистых лапах равнодушных елей. Военный резко обернулся, мазнул полным бессильной ярости взглядом по виновато заморгавшему красноармейцу, рванул застежку потертой кобуры и выхватил наган.
– Ты… ты… С-с-снайпер! Под трибунал… – военный махнул рукой и, выхватив из рук возницы вожжи, хлестнул ни в чем не повинную лошадь, обиженно рванувшую легкие беговые санки и понесшую седоков к месту падения неудачливого лыжника…
Даже неспециалисту было понятно, что пуля лишний раз доказала, что она не дурнее молодца-штыка, – раненый лежал совсем некрасиво, как-то боком, дышал неестественно часто и хрипло, а на спине темнела безобидная на первый взгляд дырочка. Военный подскочил к беглецу, рванул с его плеча пухлый вещмешок и сноровисто высыпал содержимое сидора на снег. Какие-то тряпки, кусок сала в чистой холстинке, хлеб…
– Где?! Ценности где, гнида?!!
В ответ на нехорошо побелевшем лице раненого мелькнула кривая усмешка, а пальцы медленно сложились в неуклюжий, но вполне различимый кукиш.
– Все, кончился… – мрачно констатировал старший пограничного наряда, заметив тоненькую ниточку крови, скользнувшую по щеке убитого…
