Что касается Скорцени, то он не сомневался, что это бегство из замка заговорщиков, выражаясь словами Шелленберга, – очередная «пакостная хитрость Мюллера», и в то же время не понимал, как можно отказываться от возможности пообщаться с человеком из иной цивилизации, по существу из иного мира.
– Вы уж тут без меня посовещайтесь, друзья мои, – молвил шеф гестапо Кальтенбруннеру, прощаясь. Гестаповский Мюллер давно завоевал себе право обращаться к своим начальникам с той же бесцеремонностью, как и к подчиненным. – А старина Мюллер выполнит тот приказ, который получит. Хотя, как я понимаю, в антарктической Рейх-Атлантиде воссоздание гестапо как такового не предусматривается.
– Что станет величайшим благом для нее, – заметил гросс-адмирал Дениц.
– Грустно шутите, Дениц? Вам бы только задеть старика Мюллера за живое.
Прежде чем дать согласие на уход обер-гестаповца, Кальтенбруннер взглянул на Гиммлера, и лишь когда тот согласно кивнул, сказал:
– О задачах гестапо в осуществлении операции «База-211» вас, господин Мюллер, уведомят. – И тотчас же, вслед за Гиммлером, демонстративно уставился на Консула. Остальные последовали его примеру.
Консул поднялся, подошел к столу с противоположной от Гиммлера стороны и остановился там – рослый, по-эллински красивый, уверенный в себе.
– Я хочу знать, господин Гиммлер, находятся ли в этом зале люди, которые действительно готовы взять на себя ответственность за судьбу рейха, за исход его последних дней здесь, в Германии?
– Здесь находятся именно такие люди.
– Эти люди, – обращался он в рейхсфюреру так, словно никого из тех людей, о которых шла речь, в зале не было, – действительно осознают, к какой стадии разрушения и уничтожения пришли их страна и их народ?
– Да, они осознают.
– Они осознают, что все то, что они сейчас услышат, как и те решения, которые здесь будут приняты, подлежат обету вечного молчания? – уточнил Консул.
– Полагаю, что осознают.
Консул Внутреннего Мира выдержал паузу, при которой так и не встретился взглядом ни с одним из участников совещания, ибо взгляд его был обращен куда-то вдаль, в никуда, и продолжал:
– Все ли из присутствующих здесь готовы пожертвовать собой во имя сотворения Четвертого рейха как естественного наследника вашего Третьего рейха? Предупреждаю: это вопрос принципиальный.
Гиммлер и Борман переглянулись и вместе перевели взгляд на гросс-адмирала.
– Я всегда считал, что флот служит не Гитлеру, а Германии, – пожал плечами Дениц. – Гитлер – всего лишь олицетворение власти гибнущего рейха.
– И потом, что еще можно закладывать на руинах Третьего рейха, – поддержал его Кальтенбруннер, – как не фундамент рейха Четвертого?
– …Дьявол меня расстреляй! – завершил его мысль Скорцени.
– Продолжайте, господин Консул, – молвил Гиммлер. – Мы – именно те люди, на которых вы можете положиться.
– В таком случае дальнейшие наши действия должны быть такими. Если фюрер решит, что долг обязывает его до конца, до последней возможности, до последнего защитника рейхсканцелярии оставаться в своем бункере, то у него будет только один достойный выход – уйти из жизни, приняв капсулу с ядом или выстрелив себе в висок. Как вы думаете, господин Борман: готов ли фюрер принять решение до конца оставаться на своем посту, а затем уйти из жизни, как подобает истинному фюреру?
Борман почему-то поднялся, но затем, осознав, что перед ним не фюрер и даже не Гиммлер, вновь сел; нервно как-то облокотился на стол и так же нервно убрал оттуда локоть, чтобы столь же безуспешно попытаться по-наполеоновски скрестить руки на груди. Но при всех этих жестах и движениях выражение лица у него оставалось по-идиотски наивным.
– Уверен, что он примет именно такое решение, – наконец произнес руководитель канцелярии фюрера, болезненно ощущая на себе гипнотизирующий взгляд Посланника Шамбалы.
– Почему вы так решили? – опередил Консула рейхсфюрер СС.
– Я уже неоднократно пытался выяснить его намерения, называя сроки и пути возможного ухода из Берлина. При этом я предлагал ему различные виды транспорта: от самолета до субмарины. Он сомневается, да, не скрою, сомневается… Но, скорее всего, чувство долга заставит его и впредь лично руководить обороной Берлина…
– Однако фюрер уже давно не руководит обороной Берлина, – возразил Гиммлер, не дождавшись ни окончания монолога Бормана, ни реакции Консула. – Он уже давно никем и ничем не руководит.
– Сам фюрер так не считает, – резко парировал Борман, но не потому, что пытался защитить Гитлера.
Скорцени хорошо было известно, что партайгеноссе Борман вообще не воспринимал такой формы принятия решений, как обсуждение, и терпеть не мог, когда ему кто-либо возражал, даже если возражающим оказывался обожаемый им Адольф Гитлер.
