– В данном случае его излишняя бодрость может только помешать. То, что вы привезли мне из Берлина – всего лишь слова очевидца некоего разговора. Тем временем фюрер все еще жив, и мне предстоит каким-то образом уведомить его о том, что я не стремлюсь лишить его власти или перенять все его полномочия, а всего лишь собираюсь выступать в роли его наместника в Баварии и Швабии. Это должна быть телеграмма, однако составить ее следует таким образом, чтобы не дать повода Борману, моему злейшему врагу, использовать ее против меня, чтобы я не оказался в руках людей Бормана, в руках гестапо, в руках местного штаба СС.
– Борман не решится, господин рейхсмаршал. Фюрер сам предложил вашу кандидатуру как наиболее приемлемую для переговоров, я это слышал. Ни Борман, ни Геббельс не решатся ослушаться его.
– Теперь эти негодяи могут решиться на что угодно. Они понимают, что авторитет фюрера пал и что он уже почти не влияет на ход событий. Не зря же они решили до конца оставаться возле фюрера. Расчет может быть только один: они ждут от него полномочий для начала переговоров, но не с англо-американцами, как этого хотим мы, а с русскими. Вот почему я опасаюсь оказаться в руках Бормана[30].
– Тогда давайте срочно стянем сюда солдат из охраны аэродромов, несколько десятков летчиков и механиков из ближайшего аэродрома, оказавшихся без машин. В конце концов, можно вооружить несколько легко раненных летчиков из местного госпиталя плюс офицеры нашего штаба. Думаю, сотню людей мы наберем. Да подготовим звено штурмовиков, которые в нужный момент поддержат нас с воздуха.
– Возможно, такое решение было бы правильным, – задумчиво признал Геринг. – Но тогда нам придется сражаться со своими же, с отрядами СС, которых окажется значительно больше, и они, конечно же, одолеют нас, но перед этим на всю Германию объявят людьми, предавшими родину и фюрера.
– Если дело дойдет до ареста, они в любом случае объявят вас предателем, иначе не смогут объяснить народу, с какой стати вдруг арестовали национального героя Геринга. Самого… рейхсмаршала Геринга!
Аргумент был убийственным. Геринг вдруг почувствовал, что, объявляя самого себя наместником фюрера, он переступает некий Рубикон, на том берегу которого уже не будет ему ни веры, ни пощады, а будет лишь несметное количество явных и тайных врагов.
– Вот именно, не смогут, – подвел он печальный итог своих недолгих раздумий и колебаний, – поэтому нам придется уповать сейчас лишь на понимание фюрером моих действий и моих устремлений.
– А вдруг этого понимания не будет? – поеживаясь, повел плечами майор, предпочитавший при любом раскладе иметь под стенами ставки рейхсмаршала хотя бы сотню преданных ему пилотов. – Что тогда? Добровольно отдаваться в руки гестапо?
– Если фюрер правильно воспримет мою телеграмму и даст свое согласие, – не стал предаваться дальнейшим гаданиям Великий Герман, – то уже завтра я смогу связаться с американским генералом Эйзенхауэром, как мужчина мужчине пожать его руку и предложить нашу полную капитуляцию на Западном фронте.
– Вы уверены, что фюрер согласится на полную капитуляцию?
– А разве он еще способен будет влиять на развитие событий?
– В той степени, в какой все еще способны влиять на людей его магическое имя и наша потребность поклоняться фюреру, уверовав в непогрешимость его мыслей и действий, – напомнил ему адъютант. Но хотя Геринг и вынужден был признавать правоту его слов, однако не в его правилах было отступать.
– Не забывайте, Инген, что в основу переговоров будет заложена мысль о том, что через неделю-другую мы, уже совместными германо-американскими силами, ударим по Красной Армии. И фюрер будет уведомлен об этом.
Майор демонстративно пожал плечами и, отведя взгляд куда-то в сторону, многозначительно промолчал.
– С такой оговоркой фюрер, возможно, и согласится, – наконец сказал он, хотя нетрудно было догадаться, что это была всего лишь уловка подчиненного, не желавшего обострять отношения со своим командиром.
– В таком случае мудрствования кончились, майор, я сажусь сочинять телеграмму фюреру.
– С этим действительно следует поторопиться, это правильно, – поддержал его адъютант Инген. – Телеграмму фюреру… конечно, – мялся он у двери, все не решаясь оставить рейхсмаршала наедине с самим собой. – И все-таки, – наконец решился он, – может, есть смысл вновь пригласить нашего генерал-майора Коллера?
– Это еще зачем?!
– Ну, как всегда, для поднятия духа.
– Убирайтесь вон, майор! – взъярился Геринг, сжимая кулаки. – Какое еще «поднятие духа»?! Я сказал: «Убирайтесь вон!»
– Извините, рейхсмаршал. С моей стороны это был самый мудрый совет из всех, на которые я способен, – признал Инген, пятясь к выходу.
Ноябрь 1944 года. Атлантический океан. Борт германской субмарины «U-1230» (позывной – «Колумбус») из состава «Фюрер-конвоя».
