В городе Смоленске тревога. Воевода, князь Мышецкий получил от великого государя указ – учинить большой повальный обыск и ратным людям в Стрелецком полку и посадским в городе. Расспросить их накрепко про лекаря Ондрейку Федотова. Долго ли, нет ли он на Смоленске жил и ладно ли ратных людей лечивал и не было ли за ним какого волшебства или чародейства или другого какого воровства[37]… И все распросные речи тех людей прислать на Москву в Разбойный приказ за своеручными подписями.
А еще велено сыскать в Смоленске лекарского ученика, Емельку Кривого, и расспросить его с великим пристрастием[38] про того же Ондрейку Федотова, а расспрося, прислать самого Емельку на Москву в Разбойный же приказ.
Ратных людей допросить не хитрое дело. Велел воевода полковнику Дамму построить полк на площади, вызвать попа и прочесть государев указ. А там и спросить ратных людей, не ведают ли они за лекарем Ондрейкой какого ду́рна.
Полковник так и сделал, как указано было. Вывел полк на площадь. Поп присяжную молитву прочел, а полковник указ великого государя. Ну, из ратных людей ни один не вышел и ни про какое Ондрейкино воровство не поведал.
Тогда полковник Дамм спрашивает:
– Ладно ли вас Ондрейка лечивал?
Кричат:
– Ладно! Добро!
– А волшебством али колдовством каким промышлял Ондрейка, как в полку лекарем был?
– Не промышлял! – кричат. – Не ведаем! Не было того!
– А люб вам тот лекарь был?
– Люб! – кричат.
– Ну, ин, подписуйтесь на листе, кто из вас грамотный.
Вышел стрелец, Кузька Косой, и за себя и за других полчан руку приложил. Тем дело и кончилось.
А вот с посадскими[39], с теми хлопот не оберешься. Когда еще соберешь их. Разослал воевода подъячих по городу и к торговым людям, и к мастеровым, и к целовальникам, и к крестьянам. Тот в отъезде, тот хворый лежит, тот дома не сказывается – кому охота в приказ итти.
Только на третий день собрали в приказной избе обыскных[40] людей: торговых людей – пять, целовальника – одного, мастеровых – десять, ямщиков – пять, крестьян – десять, всего – тридцать один человек. Меньше никак нельзя. Не то быть воеводе от великого государя в опале.
А тестя Ондрейки Федотова, купца Ивана Баранникова, не звали, да он сам пришел. Проведал, что с Ондрейкой беда стряслась.
Ну, ничего. Посадские люди тоже худого про Ондрейку не показали. Парень он был простой – дашь ему калач или яиц пяток, а он мази от вередов или питья от трясовицы даст – и помогало. А колдовать, шептать да наговаривать этого за ним не ведали. На том и руку приложили. Да коли бы и ведал кто, – кому охота показывать. Затягают потом по судам. Не ровен час еще на Москву пошлют. Бывали случаи. Нет, от судов лучше подальше. – Не ведаем – тут тебе и весь сказ.
Иван Баранников повеселел. К опросному листу руку приложил. Может, и пронесет грозу. Хотел домой итти, Оленке дочке грамоту писать, да услыхал, что привели в Приказную избу Емельку Кривого, Ондрейкина ученика, и что будет его сам воевода допрашивать.
Емелька Кривой вор и пьяница, а первое дело – была у него с Ондрейкой недружба большая. «Как бы он, вор, не наклепал чего на Ондрейку, – думал Баранников. – Надо будет ввечеру к старшему дьяку, к Луке Сидорову, сходить, разведать, что тот Емелька покажет».
Иван Баранников по Смоленску не последний человек – с Москвой торг ведет. Мог бы и получше зятя взять – не лекаришку какого. Да в ту пору он было совсем ног лишился, а Ондрейка его выходил. Ну, и Олена тоже девка с норовом – уперлась – буду за лекарем. Сыграли свадьбу, а вот теперь – возись с ним. Ну, все-таки свой человек – надо выручать.
Перед вечером надел Баранников новый кафтан, тонкого сукна синего, с золотыми шнурами, и пошел к дьяку. А малый за ним четверть говяжью понес и хомут новый – почесть добрая, и воеводе самому не в стыд. Да что воевода, – писать-то на Москву дьяк будет – не воевода, дьяка и чествовать надо.
Дьяк принял Баранникова с почетом. Браги велел подать. И запираться не стал, – что знал, все выложил.
Только вести были не добрые. Емелька такого наговорил, что беда.
Сказывал, что Ондрейка – колдун и ворожей и смертный убойца. Кто ему почести доброй не даст, он на того бесов напустит, или след вынет. Тот человек и зачахнет. Которые люди в те поры в Смоленске померли – Мелеха Сидоров, кузнец, Антипка Дунай, ямщик, все будто от его, Ондрейкина злого умышленья. И про себя Емелька сказывал:
– Покличет-де меня Ондрейка ввечеру, и как все в избе спать полягут, так он почнет на печи чародейное зелье варить, а мне велит мешать. А как над зельем пар пойдет, так он почнет шептать, да бесов скликать. И тут из трубы к ему страшенный бес с рогами – шасть! А я-де со страху на землю хлопнусь, да так без памяти и лежу.
– Ах, он вор окаянный! – крикнул Баранников. – Да ведь он ведомый пьяница и бездельник. Упьется, видно, вот ему беси-то и чудятся. Беда, Лука Сидорыч. Как быть-то? Сгубит он малого, еретик. Може, ты не все те его речи напишешь, аль бо напишешь, что сам-де Емелька ведомый вор и пьяница и бездельник. Уважь, Лука Сидорыч, а от нас тебе всякая почесть будет.
