Бежал Денис опрометью до самых Тверских ворот. А тут остановился дух перевести, смотрит – кружало[44], а в кулаке у него два алтына поповских зажато. Он не утерпел, зашел, спросил себе чарку водки и духом выпил. Немного от сердца отлегло. А все-таки вспомнил поповы слова, заплатил деньги и пошел. Только отворил дверь, – глядь, прямо на него идет хозяйская дочка, Олена Иванова. Ведь вот грех! Олена Иванова идет, в землю глядит, и не заметила бы. Да надо было пьяному из кружала как раз ей под ноги выкатиться. Она голову подняла да прямо на Дениса и глянула.
Узнала ведомо.
Денис, как ошалелый, кинулся назад в кружало и прямо за стойку, к целовальнику.
– Пусти, Христа ради, двором пройти!
Целовальник к таким делам привычен. Мало ли от кого человеку прятаться доведется. Провел его через заднюю избу во двор и дорогу указал.
Дьяк Алмаз Иванов получил из Смоленска опросные листы, прочитал и прочь кинул.
– Надо было дьяку грамотку написать, – подумал он. – Вишь, воевода там дурак. Пошто Ивана Баранникова к обыску допустил. Ведомо, он всех и научил. Зови сюда Емельку Кривого. А Ондрейку да Афоньку ученика, да Феклицу-горбунью привесть, да не разом пускать – я скажу.
Стрелец ввел за рукав рваного армяка Емельку. Правого глаза у него совсем не было. Впадина одна осталась, красная. Зато левый смотрел за оба – быстро и зорко.
– Говори, Емелька, что про Ондрейку Федотова ведаешь, – сказал дьяк Алмаз Иванов.
– Ондрейка, – заговорил сиплым голосом Емелька, – злой колдун, и я все его волшебство ведаю.
– Чего ж ты ране про то не довел? – спросил Алмаз Иванов. – Ведаешь государев указ – на колдунов да на ворожей доводить без задержки.
– Ведаю, государь, да Ондрейка велел мне с великою пригрозою про то не сказывать. Сулил: как де я одно око из тебя вынял, так и душу из тебя выму.
– А как он глаз у тебя вынул? – спросил дьяк.
– Не сам, государь, а бес. Велел он мне, Ондрейка, зелье свое колдовское мешать, кое он в ночи варивал. А сам стал приговаривать: «Бес Нарадил да бес Сатанил, слуги верные, явитесь ко мне…» – тут я пест бросил и в ноги ему кинулся: – Отпусти, молвлю, Ондрей Федотыч, душу на покаяние. – А он: «Сиди де, околев, – не твое то дело. Мешай, знай, да, мотри, голосу не подавай». А сам наговаривает. А как бес в трубу шарнет, я и вскричал не своим голосом и на земь пал. А бес ко мне, да лапой меня по роже, да когтем глаз мне и выдрал. Тут я вовсе обеспамятел. Очкнулся уж по-за избой, в канаве, меж кустов. То, ведомо, Ондрейка меня выволок.
– Скажи-ж ты про то Ондрейке с очей на очи[45]. И как он порчу на людей напускал и кого до смерти умаривал. – Веди-ко сюда Ондрейку, – сказал дьяк приказному ярыжке.
Андрей переступил порог. Красный кафтан на нем весь продрался. Увидел Емельку, отворотился и глядеть не стал.
– Говори, вор Ондрейка, – крикнул на него дьяк, – каким обычаем ты бесов вызывал и на Емельку напускал, что ему бес глаз выдрал?
– Не было того, государь, – сказал Ондрейка тихо. – Не ведаю я, как и бесов-то вызывать. Шибко вино пил Емелька. Какой ему бес глаз выдрал. Сам опился да в канаву повалился, на сук глазом-то и напоролся. Я же и лечил.
– Лечил! Дался я тебе! – крикнул Емелька с сердцем. – Ведаю я твою лечбу. Извел бы меня, как Мелеху кузнеца.
– Пошто клеплешь? – прервал его лекарь. – Мелеха от мертвой животины занемог. Кожу сдирал да руку порезал. От того и помер.
– Брешет он, государь, – сказал Емелька. – Перст единый кузнец порезал. С того бы не помер. Ондрейка злобу на его имел, вот и напустил по ветру. Многих людей вор Ондрейка по Смоленску извел.
– Не слухай ты его, государь, – взмолился Андрейка. – Пьяница он, Емелька, вор и бездельник. Я про то князю Черкасскому довел. Тот его с полка и сместил. С той поры он на меня злобится.
– То он брешет, государь, – заговорил снова Емелька. – Ондрейку самого князь Черкасский с полка сместил, как по Смоленску гул пошел: – Ондрейка-де людей портит да умаривает.
– Не было того, государь, – сказал Андрей. – Шлюсь на смольчан. Вели их опросить, государь.
Не знал Ондрейка, что уже был опрос смольчанам, и опросный лист у дьяка на столе лежал, он тот лист незадолго сам читал. Да не хотел Алмаз Иванов про то говорить. А тут как раз подъячий вошел и ему что-то на ухо пошептал.
– Пошто мне к ему итти? – сказал дьяк. – Веди его сюда.
Подъячий отворил дверь и махнул кому-то.
На порог ступил поп Силантий. Завидя Ондрейку, он, было, назад подался, да раздумал, перекрестился и дьяку поклон отдал.
– До тебя я, Алмаз Иваныч, – начал поп степенно. – Грамотка ноне из Смоленска пришла не то Ондрейке, не то жонке его, Олене, от родителя Оленина. Вот я и принес тебе. Може, и на пользу Ондрейке будет. Сам то я не чел. – И поп хитро посмотрел на дьяка.
– Ну, ну, давай! Чти грамотку, Бориско, а я послухаю, – сказал Алмаз Иванов подъячему.
Подъячий начал:
