– Варивал, государь, зелье. Не сказывал мне в те поры, что колдовское. Кабы ведал я, ох, и к печи б не подошел. – Афонька задергал руками, да они были крепко связаны. Слезы так и бежали у него по лицу. – Помилуй меня, государь!.. И кости человечьи у его, государь, были. Ворожей он, государь. А меня по неразумию моему… Как я сирота горький…
Алмаз Иванов опять начал сердиться.
– Сказывай, какие наговоры Ондрейка приговаривал, как порчу насылал, – сказал он.
– Скажу, государь, не гневись лишь. – Афонька еще сильней задрожал. – «Стану я… на дерево… горюч-камень… Пойду я… на море-окиян… И как оно сохнет, чахнет… Помилуй, государь, запамятовал я…
– Ладно, – сказал Алмаз Иванов. – А то памятуешь, что те наговоры Ондрейка приговаривал, как зелье варил, да порчу насылал?
– Памятую, государь, памятую…
– Афонька! – крикнул вдруг Ондрейка. – Побойся ты бога!
– Молчи, вор Ондрейка, – закричал на него дьяк. – Ведаем мы ноне про все твое ведовство и колдовство. И про смертное убойство ведаем. Не поспела, знать, твоя жонка послухов накупить. Сыщем и про твое умышленье на государское здоровье. Быть тебе, Ондрейка, в срубе сожженным. – Бориско, – обратился дьяк к подъячему. – Всех приводных людей за караулом держать. Домой никого не пущать.
– А квас-от мой, государь, как же?.. – крикнул было Прошка, но стрельцы уже гнали всех в заднюю дверь.
– Чуешь, Юрий Ондреич, каков малый-то! – сказал дьяк, как за приводными людьми закрылась дверь. – Горюном прикинулся, а выходит самый злой вор и богоотступник. И убойца смертный! А у князь Никиты-то Одоевского с им добрая по́знать была. Я для князя опросный лист приготовил. Когда государь назначил боярам допрос ему чинить?
– А я, Иваныч, тово, путем-то государя не спрошал. Смутен больно ноне государь. Да ты не сумлевайся. Ноне же поговорю государю. Завтра аль бо после завтрава и позовем князь Никиту. И тебя я в те поры вверх[50] возьму.
– И Фынгаданова дохтура допросить бы надо поскорея для того, как Ондрейка на государское здоровье умышлял.
– Про дохтура-то я сказывал. То не ближний боярин. Государь дозволил Фынгаданова в Приказе допросить. Тебе лишь молвить запамятовал я.
– Ин ладно. Допрошу немца, Юрий Ондреич, и тебе доложу.
На другой день дьяк Алмаз Иванов позвал в Приказ доктора Фынгаданова.
Доктор немец, хоть и не мало лет в России прожил, а говорить по русски не научился. Все с переводчиком ходил. К каждому немцу доктору такой переводчик назначался, толмачем назывался, из русских, да только языку немецкому наученый. Правда, понимать-то доктор по русски понимал не плохо, а говорить сам не мог.
Фынгаданов (фон Гаден) был доктор ученый. Во дворце лечил. Не самого царя Алексея Михайловича, а детей царских и царицу первую Марью Ильинишну. Вторая, Наталья Кирилловна, молода еще была, не хворала.
Росту Фынгаданов был высокого, сутуловат только немного, волосы рыжие, а усы и борода сбриты. Вошел он в Приказ, точно в гости, кивнул дьяку, сказал: «Guten Tag»[51] и что-то переводчику заговорил.
– Фридрих Карлович, – сказал переводчик, – просит спрос учинить поскорея. Надобно ему в Оптекарский приказ итти, травам каким-то испытанье делать.
– Вишь, какой прыткий! – сказал дьяк: – вызван он сюды по государеву указу ответ держать. Дело важное. Государево слово сказано. Спроси ты его, ведает он Ондрейку Федотова, лекаря и давно ли, нет ли?
Доктор Фынгаданов головою закивал и сразу что-то заговорил толмачу.
– Лекаря того, Ондрея Федотова, доктор давно ведает, – сказал толмач. – С той поры, как лекарь Федотов в Оптекарском приказе учеником был. У его-де, у Фынгаданова, лекарь Федотов и лекарской науке обучался. Ондрей Федотов лекарь добрый.
– Вишь ты! – ученик его, – сказал дьяк, нахмурясь. – То-то он его и хвалит.
Доктор опять что-то живо заговорил.
– Чего он лопочет? – спросил дьяк.
– Говорит, всякие, мол, ученики бывают. Русские-де в науке мало понимают. Иные ученики сколь много лет учатся, а толку нет. А Федотов-де, лекарь ученый, добрый лекарь.
– Вишь, нашел себе Ондрейка заступу! А пошто он Ондрейку вверх, в государынины хоромы водил и государских детей ему показывал?
Фынгаданов отрицательно замотал головой и сказал сам:
– Нэ било. Дворес нэ водиль.
– Вишь, – не признается! А нам про то, дохтур, подлинно ведомо, – сказал дьяк прямо Фынгаданову. – Государево слово сказано. А как будешь ты, дохтур, от того отрекаться, так отправим мы тебя в Пытошную башню. И будут тебя там пытать. Небось тогда и по русски заговоришь, немец!
Доктор руками всплеснул, сердито захохотал и что-то заговорил по немецки, строго так, даже ногой притопнул.
Переводчик помялся немного, в затылке почесал, но Фынгаданов еще что-то ему сказал, и он тогда заговорил:
– Сказывает дохтур, что, мол, ты это зря про пытку. Он-де, цесарского величества подданный, и пытать-де его не мочно, а коли ты с пригрозою молвить ему будешь, он сказывать не станет, и великому государю на тебя доведет.
